Сейид Ариф сказал с уверенностью:
- Свят Тот, кто оживляет кости, что истлели – завтра таблетки побьют козни завистников!
Аббас Шафа пошло засмеялся:
- Тогда мы поздравим себя!
Сулейман Атта запретил им в открытую заниматься подобной болтовнёй во время Рамадана. Запрещая им это, он не был поистине искренен, и не сердился из-за благословенного месяца, однако каламбур про таблетки уже давно был скучным, но он потерял надежду рассказать что-либо новое. Затем Камаль Халиль принялся говорить о том, какими были ночи Рамадана менее чем четверть века назад, до того, как волна распутства заменила коренные религиозные традиции, о том, как дома знати оставались открытыми на протяжении всех ночей, принимали паломников, и там просили известных чтецов читать Коран до самого рассвета. Он сказал, что их старый дом – дом его отца – был в числе тех кипящих жизнью домов. Ахмад Акиф спросил себя: «А интересно, правду ли говорит этот человек, или идёт по следам своей тучной жены?...» Они проговорили долгий час, пока языки их не стали заплетаться, и прекратили беседу, начав игру.
Ахмад Акиф обнаружил, что остался один, без молодого адвоката, и понял, что пришёл черёд борьбы и вызова. Он взглянул по сторонам, но не подал виду о том, что у него внутри всё полыхало от ненависти и злобы. Прежде чем кто-либо из них успел промолвить и слово, в кофейню вошла группа молодых людей и девушек, размахивающих светильниками и распевающих религиозные гимны Рамадана, и спрашивая об «обычае отказа в подаянии и об упрёках». Адвокат смотрел им вслед, пока они не скрылись из глаз, а их громкие голоса не затихли. Затем он повернулся к своему товарищу и с горечью сказал:
- Мы нация попрошаек.
Ахмад Акиф повернулся, как будто улыбаясь ему, но испугался завязывать разговор с ним, хоть и прикинулся, что игнорирует его. Он готов был бросить ему вызов и даже накинуться на него. Ахмад Рашид продолжал говорить с прежней интонацией:
- Нация нищих и горстки миллионеров. Народу доступна лишь скромная работа или занятие попрошайничеством, а простой труд не спасает от нищеты!
Ахмад Акиф затряс головой, посмотрел на своего собеседника бессмысленным взглядом и прибегнул к молчанию, как если бы хотел обезопасить себя от возможных последствий. Это избавило его от вступления в разговор о том, что он не знал и создавало ему безопасную атмосферу для того, чтобы воспользоваться удобным случаем. Товарищ его продолжал:
- Не существует зла в системе, которая бы требовала от людей опуститься до уровня бессловесных животных. И я не знаю, как может быть жизнь приятной для умных людей, если они знают, что большинство из них голодают, и их животы не могут насладиться тем, что они любят больше всего. Невежды, чьи умы не превосходят мозг скотины. В истощённых организмах больных селятся микробы. Разве им не приходило в голову, что они, к примеру, взывали к принципу равенства среди бедняков и животных? Главы деревень обязаны обеспечить скотину едой, дать ей приют и заботиться о здоровье, на что у неё есть несомненное право, но вот того же самого права не установлено в отношении крестьян!
Он больше не мог сдерживать страстного желания возражать; ему было неприятно то, что молодой человек продолжает читать свою лекцию, и то, что он сам довольствуется тем, что слушает его, словно ученик. Он сказал:
- Если у крестьянина есть право, то почему он не добивается его?
Молодой человек вспыльчиво ответил:
- Крестьянин задавлен тем, что находится на самом низком уровне человечества, и не может добиться ничего. Однако каждому человеку, обладающему человеческим достоинством, надлежит протянуть руку и скинуть ветхие оковы этого гнёта. Раньше невольники вели сражения против свободных, а не против рабов!
В немолодом уже человеке боролись противоречивые чувства. Одну сторону его личности радовали слова юноши; если бы на его родине весы справедливости находились в равновесии, то никакое препятствие ему не помешало бы закончить образование, и он достиг бы того почёта в жизни, которого так желал. Однако другая его сторона презирала то внимание, которое адвокат уделял социальным проблемам, считая, что они не стоят размышлений «просвещённого» человека, в отличие от его интеллектуальных помыслов о логике, суфизме и литературе! Затем он вспомнил о той резкости, что была в словах молодого человека, о его уверенности в своём мнении, и тут его охватил приступ высокомерия, и он вспылил:
- А разве крестьянин заслуживает больше того, что ему дано, ведь право есть у того, кто в состоянии его иметь, а всё остальное – сплошной вздор!
Юноша пристально посмотрел ему в глаза, нервно подёрнувшись, и спросил странным тоном: