После этого час заката стал предметом его надежд и улыбкой судьбы, это был итог дня, его цель и смысл. Ему было достаточно наполнить глаза самой идеей этой простоты и живости, льющихся из её больших глаз, и запастись ими до конца дня, чтобы быть полным радости и мечтаний. Эти вечера следовали один за другим, и их глаза встречались день за днём, и он привык к этому любимому зрелищу, и может быть, она тоже привыкла к нему, и тем не менее, он был всё так же застенчив и смущён. Он рассматривал её – если наступал счастливый момент – взором, переполненным ощущением счастья, спокойствия и робости, как если бы собирался убежать!.. Его фантазия рисовала её лицо ясным, с большими глазами, в которых была наивность и бодрость, взгляд которых вопрошал и был покорным, а живость добавляла ей проницательности и тепла.
В тот вечер он покинул свою комнату после ужина, направляясь в кофейню. Подойдя, он постучал в наружную дверь, и открыл её сам. Прямо перед собой он заметил госпожу Таухиду и её дочь Наваль! Он стал глядеть на них с удивлением и смущением, и грудь его затрепетала от такой неожиданной радости, а затем он обратил внимание на себя и уступил им дорогу, запинаясь:
- Прошу...
Он попросил свою мать встретить двух посетительниц и ушёл, ни на что не обращая внимания, и мать Наваль поняла его смущение, хотя и не представляла себе, что мужчина в его возрасте может быть таким застенчивым, и казалось, что сама робость встретила двух женщин.
Охмелённый, Ахмад спустился по лестнице, словно заверяя свои бесконечные сомнения в том, что эта девушка, когда он встретил их обеих, улыбнулась ему своей лёгкой, сияющей улыбкой. Возможно, она улыбнулась как гостья тому, кто встречает её робко и смущённо, а может быть, она пожертвовала свою улыбку мужчине, удовлетворяя его стремление и упорство за то, что он вожделенно смотрел на неё при каждом заходе солнца всю неделю или даже больше. Какова бы ни была причина, это была нежная улыбка, и по такой улыбке его сердце томилось двадцать лет. Он не желал тотчас идти в кофейню, чтобы предоставить себе возможность поразмышлять: он был одним из любителей пройтись пешком, если какая-то идея занимала разум.
Он ускорил шаг и направился к Новой Дороге: шёл по ней, ликуя и радуясь в упоении, спокойный и удовлетворённый. Это не было обольщением мирской жизнью или везением: как такое может быть после всего злосчастья и неудач, что он видел?! Однако он желал радости целый час, хотя обманывал себя и придирался к собственному мнению. Он хотел также испытать судьбу по-новому, чтобы увидеть, где же его подавленные мечты и можно ли вновь пройти это испытание? Ему показалось, что он стал свободен, исполнив свой долг полностью: разве не получил он от отца бремя забот после того, как тот потерпел поражение? Разве он не поднял свою семью, которой грозила нищета? Разве он не опекал брата, пока тот не стал мужчиной? Так какой же на нём после всего этого грех, если он займётся своим счастьем и передаст это бремя младшему брату? Никто из его семьи этому не воспротивится, но есть ли в жизни достаточно времени?!.. Он продолжал предаваться размышлениям и фантазиям, возбуждаемый чувствами радости и триумфа, наводнившими его недавно, и сказал себе, что в почтовой сберегательной кассе у него есть кое-какая сумма, и довольно неплохая, если сравнить её с долгим сроком его службы, хоть и считается пустячной, а что уж до его внешнего вида, то мужчину не за что попрекать, если он некрасив! Он сможет уделить внимание себе, как уже сделал это сегодня, с тем, чтобы выглядеть приятно, несмотря на тщедушное лицо, бледность и лысину.