- Таамийя готова, ваше превосходительство бей...
Он закрыл оба окна и снял костюм, затем надел свой джильбаб с капюшоном, и взмолился богу: «О Господь мой, сделай же это жильё благословенным!», но в тот же момент, прежде чем он вышел из комнаты, с улицы донёсся хриплый голос, в ярости выкрикнувший:
- Да разрушит Аллах твой дом, и сожжёт твоё сердце, ...отпрыск такой-то!
Ему ответил другой голос, извергнувший ещё более грубое ругательство, – всё это указывало на то, что оба поносили друг друга по какой-то вполне обычной для жителей квартала причине. Ахмад возмутился, с негодованием послал обоим проклятие и пробормотал:
- Прибегаю к помощи Аллаха от беды и от плохой приметы, – и вышел из комнаты.
2
Он ел самую вкусную таамийю, какую только пробовал в жизни, и безудержно нахваливал её. Отец его обрадовался этой похвале и расценил её как похвалу новому району, и с воодушевлением сказал:
- Ты ещё ничего не знаешь о квартале Хусейна. Вот вам самая вкусная таамийя и самые аппетитные тушёные бобы, вкуснейший кебаб и наилучшее жаркое, прекраснейшие бараньи ножки и замечательная баранья голова, вот ни с чем несравнимый чай и редкий по вкусу кофе, здесь всегда день, и жизнь непрерывно течёт и днём, и ночью..., здесь внук Посланника Аллаха, и нам достаточно такого соседа и покровителя!
После обеда он вернулся в свою комнату, улёгся на кровать, ища покоя, и признался себе в том, что причины его радости кроются в новом квартале, причём ничуть не меньше, чем причины его недовольства им. Он обвёл глазами комнату, пока не уставился на кучи сложенных рядом с библиотекой книг, которые ещё не расставил по порядку. Его взгляд застыл на них с иронией и удовлетворением: это были его любимые книги, и все на арабском языке, так как ещё со времени своей учёбы он не был силён в английском, а потом вынужденно его забросил и почти забыл. Более трети из них были учебники по географии, истории, математике и естественным наукам, немалое количество составляли справочники законов и тому подобного из Манфалути[6], Мувайлихи[7], Шауки[8], Хафиза[9], Мутрана[10] и сборник аль-азхаровских пожелтевших книг по религии и логике, желтизной которых он гордился из тщеславия и считал их чудом сложной науки, истины которых дано постичь лишь некоторым. Разумеется, было место и для сочинений современников, которые, по его мнению, он приобрёл, сделав им одолжение. Это и есть его излюбленная библиотека, или самое главное во всей его жизни. Он жадно читал и не мог утолить свой голод, питая неистовое пристрастие к чтению, и предавался ему целых двадцать лет – с 1921 года, то есть с момента получения им степени бакалавра, – до 1941 года: оно поглотило всю его внутреннюю и внешнюю жизнь, на нём концентрировались его чувства, стремления, надежды. Однако с самого начала на протяжении двадцати лет ему были присущи особенности, не покидавшие его: то было чтение общее, без разбора и углубления, стремящееся постичь древние знания, быстрое и беспокойное, а причина такой несосредоточенности, вероятно, скрывалась в том, что он был вынужден прервать свою учёбу после бакалавриата, и благоприятная возможность для получения специальности ему не представилась.