15
Утром на следующий день он проснулся усталым, ведь радость, как и грусть – давний враг сна. Казалось, ему нет дела до усталости, восторга и радости сердца. А было ли у него подобное счастливое утро двадцать лет назад?
Довольный, он вышел из дома с улыбкой на устах, с колотившимся от радости юным сердцем, став самым последним из компании, на которую до сей поры взирал завистливым и ревнивым оком: компании тех, кто любил и был любим! В то утро его сердце стало ясным, и бич ненависти больше не терзал его. Он успокоился, хоть и не надолго – призраки его неудачи таились в тени воспоминаний, подобно летучим мышам. Он и не стремился к спору, не был готов к противостоянию и не пререкался ни с одним из служащих. Пляшущая волна из чернил накатила и залила до самых глубин болото застоявшейся в нём горечи.
Когда он возвратился после полудня, то обнаружил поджидавшее его письмо – того, кто написал его, он распознал по почерку, едва бросив взгляд на конверт, – то был красивый убористый почерк, во всём похожий на его собственный, и на его лице показалась улыбка. Он распечатал письмо, затем прочёл его до конца, и сказал:
- Мой брат Рушди приедет утром в канун праздника.
Его родители радостно восприняли письмо, даже если заранее и со всей очевидностью знали, что молодой человек обязательно проведёт свой праздничный отпуск в Каире; само письмо содержало в себе новости даже лучше, чем они ожидали. Ахмад продолжал говорить:
- Рушди пишет, что вышел приказ о переводе его из Асьюта в главный центр – в Каир, и что он отдастся новой работе сразу после праздничного отпуска!
Родители сильно обрадовались, а госпожа Даулат сказала:
- Мы отметим два праздника. Я вздыхаю по моему дорогому мальчику. Как он провёл тот год в Асьюте?
Ахмад улыбнулся со словами:
- Моли Аллаха, чтобы он привык к той жизни, которой раньше предавался в Каире!
Затем наш герой отправился в свою комнату, снял одежду и растянулся на постели по привычке, чтобы отдохнуть до вечера – или, вернее, до времени свидания со своей любовью, – как следует называть теперь этот момент, начиная с сегодняшнего дня. Письмо отняло от его сна много времени и много счастливых ощущений этого дня. Душа же наполнилась воспоминаниями о младшем брате.
Редко кто-либо вызывал у него столь же смешанные чувства, как те, что вызывал его младший брат, Рушди Акиф, по причинам недовольства и любви. Пока что он считал необходимым сердиться на него после того, как долг вынудил его пожертвовать своим будущим (и гениальными способностями) ради его обеспечения! Затем молодость снова вызвала у него негодование своей остервенелой похотью, жаждой наслаждений и избеганием советов. Но с другой стороны, это же его брат, которого он любил больше всего на свете! Он любил его, так как юноша относился к нему с такой любовью и таким благоговением, которые превосходили любовь к родителям, и всегда наилучшим словом поминал его заботу и опеку. Он любил его, так как своими руками вылепил его, питал своим духом и воспитывал на собственные средства; старший брат был для Рушди нежным отцом, и тот мог наслаждаться, любуясь его детством и наблюдать за юностью, направляя образование. А после всего напряжённого – и какого! – труда и ошибок – успех брата он счёл плодом собственной борьбы и предметом гордости за свои усилия, и постоянным напоминанием о принесении себя в жертву. Благодаря всему этому юноша был личностью, достойной любви: приветливым, проворным и радостным.
От своей матери он унаследовал способность, раскрывавшую перед ним человеческие сердца без всяких усилий и труда. От природы ему были свойственны красота, искренность, верность и любовь к дружбе и согласию. Однако, увы, он заблуждался в своей умеренности, простоте и мудрости. Жизнь его была вся на нервах, а инстинкты требовали крайне тяжёлого напряжения всех сил, подталкивая совершить безудержный рывок. С самого начала он был дерзким, бесстрашным, набирался опыта в жизни, при том, что тот, кто взял на себя опеку над ним – его старший брат – оставался закован в цепи кокетства и страха. Он был склонен доверять этому ребёнку, которого воспитывал, в том, что касалось удовлетворения его потребностей, покупки всего необходимого для жизни и пользовании его книгами: юноша набрался жизненного опыта, учился уверенности в себе, смелости и мужеству, и стал не менее необходим своим попечителям, чем они ему. Однако он познавал мир и странствовал по нему, не имея истинных принципов, которые удержали бы его от ошибок и промахов, и с тех пор, как Акиф-эфенди вышел на пенсию и замкнулся в себе, оставив заботу о семье своему сыну и жене, Рушди не находил в этих двоих дорогих ему людях твёрдости, что направила бы его на истинный путь и защитила. Он сбился с пути и пробирался ощупью наобум, и если бы не мягкость нрава и утончённость натуры, то он бы, наверное, преступил пределы разврата и похоти и встал на опасный путь преступлений...