- А если он был не прав?
- Давай взывать к Аллаху, чтобы он оказался прав. Но скажи-ка мне, когда ты был полным?!
- Ты знаешь, что я не перестаю размышлять и учиться!
- Это так. Возможно, худощавость тоже была в нашей семье природным свойством!
- А как же мать?!
Рушди засмеялся во весь рот, и снял феску с блестящих волос, обнажая красивый белый пробор посередине, и сказал мягким тоном:
- Однако она мастерица в парфюмерии! Как же мне нравилась наблюдать за ней! Она всё-ещё помнит Зар?
Ахмад с чувством недовольства ответил:
- Она прекратила о нём упоминать в открытую, но возможно, она мимоходом и жаловалась на жестокость отца, что разъединил её с ним!
- Наша мать добрая, словно ангел, потому что не гневается, и я помню лишь, что она всегда довольна и смеётся.
Ахмад улыбнулся, а Рушди перешёл к другой теме:
- А злые духи есть, я верю в это, хоть и не имел счастья увидеть воочию и одного из них, пока ходил пустынными дорогами в последнюю часть ночи.
- Человек – наихудший из всех злых духов. Посмотри на войну!
Рушди засмеялся и вспомнил о войне в связи с переездом из Сакакини, и сказал:
- Так злой дух вынудил нас, людей, переселиться из нашего старого квартала, удивительно!... Разве ты не знаешь, братец, что я ещё не видел этот самый Хан аль-Халили?
Упоминание о Хан аль-Халили пробудило в сердце немолодого уже мужчины глубокую радость и вызвало жалость. Он сказал:
- Ты будешь видеть его и утром и вечером!
- Неужели положение было настолько серьёзным, что потребовало переезда?
- Да. Некоторые думали, что налёты будут продолжаться и погубят Каир с той же свирепостью, которая уже погубила Лондон, Роттердам и Варшаву. Однако Аллах спас. Отец крайне устал, и мы обратились в бегство!
Юноша с сожалением покачал головой и плюнул на землю. Он увидел площадь Королевы Фариды и коляску, что проезжала по одной её стороне в направлении улицы Аль-Азхар! Это зрелище вызвало в памяти у него незабываемые любовные свидания, мелькнувшие в сердце, словно дуновение ветерка по мягким уголькам. Он улыбнулся во весь рот, потрясённый радостным возбуждением, затем перешёл к разговору о другом, спрашивая:
- А как вы нашли новое место?
Если бы этот вопрос был задан ему раньше, то он не мог бы даже ответить на него из-за позора, но сейчас!!
- Подожди, пока не увидишь его сам, Рушди, и не привыкнешь через некоторое время.
- А соседи?!
- Ох... большинство их из простонародья, но многие – это жильцы новых домов из нашего класса!
- А ты нашёл там хорошее место для размышлений и учёбы?
Этот вопрос обрадовал его, как и должно было радовать всё то, что упоминало о нём как о «мыслителе». Он сказал:
- Поговорка гласит: «Любому обстоятельству достаточно своей одежды», и потому ты обнаружишь, что я провожу поздние вечера в кофейне с некоторыми новыми друзьями, пока не перестанет работать радио, или не утихнет шум, и тогда я возвращаюсь в свой класс!
Рушди засмеялся и сказал:
- Ты наконец-то узнал дорогу в кофейню?
Брат сказал с улыбкой:
- Таковы потребности нового места!
Машина остановилась у въезда в Хан аль-Халили, и они оба вышли, водитель последовал за ними, неся чемодан. Когда они вошли в лабиринт, Ахмад сказал:
- Присмотрись хорошенько к тому, что тебя окружает, запомни наизусть ходы, а иначе ты потеряешься на этих лестницах!
Они подошли к дому, и Ахмад увидел мать, выглядывающую из окна его комнаты, и хлопнул брата по плечу, указывая на окно. Юноша поднял голову и обнаружил мать: она повязала голову коричневым платком и надела свои украшения, как невеста, что идёт на собственную свадьбу. Едва они встретились глазами, как она раскрыла руки, чтобы прижать к груди. Несколько минут он был в её нежных и горячих объятиях.
17
Все сели за стол – отец тоже пришёл, и юноша поцеловал ему руку. В возбуждении и с удовольствием они завязали разговор. Юноша говорил об Асьюте, его жителях, о чужбине и о своей тоске по родине. Отец рассказывал о налёте и о факелах. Мать поведала о своих новых соседках и об учителе Нуну с его четырьмя жёнами, а затем заметила, что вес сына был не больше одного ратля, и перешла к пирожным, сообщив ему приятную весть, что он съест очень вкусное пирожное, равного которому никто никогда во всём Египте не пробовал. Затем наконец она прошла в свою комнату. Когда юноша остался наедине с самим собой, то больше уже не скрывал своего возмущения, и на его красивом лице промелькнуло сомнение; едва он ступил на порог Хан аль-Халили, как сердце у него сжалось, а когда вошёл в квартиру, её бедность напугала его, и он убедился, что никогда не будет ему покоя на этом новом месте. Негодование его лишь усилилось из-за того, что все его друзья были в Сакакини и близ него, и из-за того, что он будет вынужден, проводя с ними вечера, сокращать долгий путь, направляясь в этот квартал, а затем ощупью пробираться ночами по его узким дорогам, да ещё и пьяный! Он надулся от злости, ведь он приготовился к тому, чтобы побудить своих родных во что бы то ни стало вернуться в их старый дом или в какой-нибудь другой поблизости с ним. Затем он открыл свой чемодан и вынул всё его содержимое, продолжая приводить в порядок свой платяной шкаф, напевая – по своей привычке – одну из песен Абд аль-Ваххаба[44]; сменил одежду и пошёл в ванную, которая была в другом углу длинного узкого вестибюля, и принял холодный душ, чтобы смыть с себя дорожную пыль и усталость; в свою комнату он вернулся, став ещё красивее и свежее, и закрыл за собой дверь, чтобы петь громче, если ему захочется; открыл окно, смазал волосы вазелином и причесал с особой тщательностью, надушился лучшими фиалковыми духами, что были у него, и настроение его стало прекрасным.