Он медленно подошёл к окну, чтобы увидеть, на какую панораму оно выходило, и увидел узкий проход внизу, ведущий в старый Хан аль-Халили: ему заслонял обзор бок стоящего напротив второго дома. Это его раздосадовало; казалось, что его бросили в самую глубокую темницу. Где же окно его комнаты на улице Камар, из которого можно было обозревать площадь Сакакини, где от глаз наблюдателя не скрывались стада газелей? Он грустно вздохнул, затем обвёл глазами пространство вокруг, и взор его привлекло окно напротив его собственного, но только сверху – на флигель противоположного дома – оно распахнулось настежь, и в нём появилось красивое лицо девушки, которое украшали живые, наивные глаза. Их глаза встретились: с её стороны было видно, что она не узнавала его; он же, со своей стороны, смотрел на неё изучающим взглядом, как охотник глядит на дичь, что встретилась ему на пути. Затем такое разглядывание стало ей в тягость, она опустила глаза и вернулась к себе в смущении. Он мягко улыбнулся, и всё его лицо расплылось в улыбке, до того миловидными были и её облик, и растерянность в нежном взгляде. Он не покидал своего места и не сводил глаз с окна в ожидании, что она вернётся, ибо по его мнению, было вполне естественно, что она попытается вновь взглянуть на своего нового соседа, обладавшего неукротимым взором, не знавшего колебаний и стыдливости. Он так и продолжал смотреть и ждать, побуждаемый желанием, терпением и упрямством, пока голова девушки не показалась снова, с опаской она поглядела на него, их глаза быстро встретились, и она с раздражением отошла назад, а он тихо засмеялся, и с улыбкой, довольный, отошёл от окна, затем сел на стул за своим маленьким письменным столом, бормоча: «Это первая прекрасная вещь, с которой мы сталкиваемся в нашем несчастном квартале!» Подумал немного и стукнул пальцем по письменному столу, говоря себе: «Она без сомнения, наша соседка..., и её комната рядом с моей!» Он вспомнил её лицо и признался, что оно прекрасное и живое, и обрадовался, как радуется всякий драгоценности, которой завладел. В его любви была беспредельная уверенность в себе, и источником такой уверенности был его путь от победы к победе, а фоном служили долгое терпение и несгибаемая воля, а также тактичный характер. Может быть, виной тому было именно терпение, при том, что он не прекращал упорно, настойчиво преследовать – день за днём, месяц за месяцем, и даже, если хотите, год за годом – пока не достигал желаемого. Одним из его выдающихся выражений из газели было «Не позволено влюблённому препятствовать своим усилиям застенчивостью, нетерпением, или опасением. Забудь о своей чести, если ты преследуешь женщину. Не сердись, если она обойдётся с тобой сурово, и не грусти, если обругает тебя, ведь суровое порицание и хула – это топливо любви. И если женщина ударит тебя по левой щеке, то повернись к ней правой щекой, ведь ты господин, в конце концов!» Однажды страсть побудила его приударить за одной девушкой, Шумус, гордой и непорочной. И когда для него всё это дело слишком затянулось, а она так и осталась несговорчивой, не проявив к нему симпатии, он тихо сказал ей: «Я низкий, грубый, холодный и упорный, и вряд ли ты отплатишь мне вежливыми взглядами или упрёками. Ну нет, ни побоями, ни полицией, но я заставлю тебя заговорить со мной сегодня или завтра, или через год, или через целый век. Так сократи же путь, ведь конец предрешён и так!» Вот как всё было.
Он сидел в раздумьях, и спрашивал себя: «Посмотрим, какого типа эта красотка. Смелая ли она, безрассудная, в тягость ли будет укротить её тому, кто влюблён?.. Или она опытная, наученная жизнью, та, с которой играть невозможно?.. Или наивная, живая, обрекающая своего возлюбленного терпеть? Нет никакого сомнения, что Хан аль-Халили станет, вероятно, мил мне благодаря этой женщине и таким, как она. Затем он положил ладони на затылок подобно тому, кто собирается на молитву, и пробормотал: «Именем Аллаха, Милостивого и Милосердного, я намерен полюбить, и да поможет мне Аллах!»