Рушди, смущённо улыбаясь, сказал:
- А работа?!... Покусимся ли мы на брак?!
- Если война затянется, и положение станет ещё хуже, то не останется ни одного холостяка. Кроме меня и тебя!
- Братья, вы несправедливо обидели некоторых евреек и служанок. На самом деле их запугали, и мы не видели, чтобы они вместе со всеми участвовали в войне, но они внесли свою долю в проблему с союзниками тем, что избегали их!
- И тем самым женщина стала дороже удобрений!
- Но и более ценной, чем уголь!
- А что они будут делать завтра, если война окончится?!
- Тогда наша женщина станет дешевле, чем японка!
- Любовь станет продаваться оптом, и молодой человек подцепит за одну ночь сразу трёх женщин, например – одну для поцелуев, другую – для беседы по душам, а третью – для шуточек и флирта, и так далее...
- Если государство не сунет свой нос на их рынок, чтобы сохранить расценки!
Рушди засмеялся так, словно был лишён этого общества на целый год без малого.
Они продолжали пить и беседовать, пока не пробило девять, и они поднялись в свой любимый игорный зал. Выигрыш пришёл к нему в половине двенадцатого и принёс три фунта. К ним он добавил тридцать курушей, когда на часах было около двенадцати – время окончания игры. Затем они вышли из-за стола, и началась забавная, весёлая игра для того, кто умел читать сокровенные тайны по лицам, словно со страниц книги. Он нежно запел, как будто шептал молитву, и не перестал, пока один из проигравших не закричал ему: «Братец, ты что, оглох, твой голос действует мне на нервы!» После того, как они пустились в дорогу, кто-то предложил:
- А что вы думаете о том, чтобы завершить игру у нас дома?
Все разом ответили:
- Именно!
Тот, кто предложил это, спросил Рушди:
- А ты?
Юноша ответил, смеясь:
- Я согласен при условии, если вы дадите мне свободу петь!
Они отправились домой к пригласившему на улицу Абу Хуза; подготовили стол, и с ненасытной жадностью возобновили свою игру. Окна в закрытой комнате запотели от их дыхания, а алкоголь воспламенил сердца: они обливались потом, и когда пробило два часа по полуночи, кто-то сказал:
- Довольно вам играть, иначе мы проспим первый день праздника!
Они прекратили игру, а Рушди лишился всего своего выигрыша и тридцати курушей в придачу!
Один из них насмешливо сказал Рушди:
- Как же ты не воспользовался той свободой петь, что мы тебе предоставили?
Все засмеялись, а он хитро замаскировал свой гнев, подражая их смеху.
Тут он распрощался с ними и направился в Аббасийю, и на этом все их узы прервались. Он шёл ночью по пути в квартал Хусейна: дорога была пуста, всё было покрыто тишиной и неподвижным мраком. Тело его разгорячилось и покрылось потом, а горло пересохло: он столкнулся с насыщенной осенней влагой, особенно в последнюю часть ночи. Его тут же охватил пронизывающий холод, что был со всех сторон. То была ночь тайн, и её сумерки были чёрными, как смоль, и густота их удваивалась за счёт рассеивания облаков и изобилия звёзд. По обе стороны от дороги виднелись старые дома, похожие на привидения, сидящие на корточках и погрузившиеся в глубокий сон.
Он заговорил сам с собой: «А не лучше ли извиниться за то, что не пошёл домой?» Однако едва-ли он постигнет когда-нибудь эту премудрость! При том, что сожаление его, равно как и воля, были слабыми. Страстный картёжник, обычно встречающий свой проигрыш спокойно, он никогда не сдаётся сегодня, чтобы вернуть себе надежду отыграться завтра. Шагая по грязной дороге, он пришёл в себя и раздражённо вздохнул. Когда он подошёл ко входу в Хан аль-Халили, то вспомнил описание пути, которое оставил ему брат: «Второй проход направо, затем третьи ворота налево», и в темноте стал пробираться на ощупь, пока не подошёл к дому. Бесшумно прошёл в свою комнату и зажёг лампу, и только его взгляд упал на закрытое окно, как он вспомнил о другом окне сверху, что выходило на его сторону, и на губах его появилась улыбка – первая искренняя улыбка после полуночи, а в воображении появилось смуглое миловидное лицо, и утешило все тревоги этой ночи. Он пробормотал: «Если несчастье мучительно, то благо его неоспоримо», переоделся, медленно подошёл к своему письменному столу и вытащил из ящика дневник. Затем сел и записал свои мысли перед сном...
19
Первым проснулся отец, умылся и на рассвете покинул дом, идя направо, в сторону мечети на праздничную молитву. Он обратился лицом навстречу дуновению нового дня, и увидел прекрасный рассвет, шумный из-за толп паломников, переправляющихся сквозь его мягкие фиолетовые волны и прославляющих Всевышнего Аллаха.
Вторым, кто проснулся, был Ахмад: он встал бодрым и весёлым, тщательно побрился, надел новый джильбаб и новую шапочку. Затем мать зашла к нему в комнату: она уже расчесала волосы и надела свои украшения, и он поцеловал ей руку и щёку. И она поцеловала его в щёки и пожелала долгой жизни, счастья и благополучия. Вместе они прошли в зал и сели рядом, разговаривая и ожидая остальных членов семьи: того, кто вышел, стремясь к довольству Аллаха, и того, кто почивал, окутанный сном. Отец вернулся спустя некоторое время после восхода солнца, и вошёл, волоча за собой по земле полы широкого кафтана-абы, и продолжая произносить: «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного», и «Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха». Они оба предстали перед ним; жена поцеловала ему руку, и Ахмад последовал её примеру. Отец поздравил их обоих с праздником, и когда все сели вместе, сказал: