- Налетайте на праздничный таджин!
21
Наваль вернулась домой под сильным впечатлением, и задавалась вопросом: «Откуда у этого молодого человека такая дерзость, что он не перестаёт преследовать меня с тех пор, как в канун праздника мой взгляд упал на него?»
Наваль к этому времени уже исполнилось шестнадцать лет с небольшим. Она обладала красотой, достойной восхищения. Её миловидность украшали две примечательные особенности, которые нельзя было не отметить вниманием: наивность и живость. Но какая то была наивность? И какая живость? Наивность, которую ей придавала простота красоты, и которая читалась в её чистых широких зрачках, без преувеличения, и непосредственный взгляд, но не наивность беспечности или глупости. А живость исходила из изящества черт её лица и доброты души, и не была связана с легкомыслием и безрассудством, не опиралась на познания и проницательный ум.
Она была смуглой, и мать часто говорила, что смуглость – это дух красоты и источник живости, но на самом деле ей нравилась белизна. Потому-то она и стала лечить тщедушность дочери масляными снадобьями по своему убеждению, что масло придаёт коже блеск. В своей учёбе в средней школе девушка делала успехи, хотя, по правде говоря, она примкнула к каравану знаний; не стремясь к науке, и не к школе-пристанищу, к которой лежало у неё сердце, а к мечтам, что не отделялись от дома.
Она по-прежнему считала свою мать своей первой учительницей, с которой она постигает домашнее хозяйство, от приготовления пищи до вязания и вышивки. В знаниях она видела лишь украшение, которое дополняло её женственность, и уловку, что повышала в цене её приданое. И жизнь её сосредоточилась на единой цели: сердце, или дом, или замужество. Разве не назвали первую молитву к Всевышнему «Невеста»[50]?... Это одна из самых красивых молитв, и она страстно желает этого. Свою долю она ждёт с надеждой и терпением, потому-то уже давно, раньше всей своей родни она стала считать священным замужество, и полюбила «мужчину», который был для неё неведомой надеждой и смутным чувством. Сама она была созревшим плодом, что поджидает того, кто сорвёт его. Мастер Ахмад Рашид, адвокат, был первым мужчиной не из числа её родственников, кто контактировал с ней напрямую, давая ей уроки. На первой же встрече она застенчиво приняла его и взирала глазами, полными вожделения и надежды: перед ней он предстал не столько как «преподаватель», сколько как мужчина! Сердце её было нежным, и жизнь едва пульсировала в нём. Однако молодой адвокат был строгим и невозмутимым даже больше, чем следовало, и она была не в состоянии прочитать его истинные чувства за тёмными очками. Когда он внимательно следил за её небрежными ошибками и делал выговор, то выглядел в её глазах страшным и угрюмым, и она шарахалась в сторону от него, и её надежда не оправдывалась. Он часто разговаривал с ней непонятными для неё словами, в которых она не находила смысла, как например, однажды, когда он сказал ей: «Мне представляется, что ты не любишь знания так, как нужно, а если тебе не достаёт усердия или правильного понимания, то люби их так же, как ты любишь жизнь, ведь знания – это часть жизни, как и ум – это часть человека, и твоему уму следует насытиться ими, подобно тому, как твоё тело насыщается пищей и усваивает её. Где же страсть раскрыть тайны бытия?... Где жадность познания?... Сердце женщины не должно отставать от сердца мужчины на пути познания неведомого...» В другой раз он спросил её: «Кем ты намерена стать после получения диплома бакалавра?.. Узнала ли ты, какую науку желаешь изучать в университете?» Её испугало слово «университет». Растянется ли её обучение вплоть до самого университета? Она лаконично ответила ему: «Я не знаю». Молодой человек в негодовании сказал ей: «Разве твой уровень знаний по-прежнему низкий?» Она не поняла, что же он хочет сформировать по любимому им образу, и сочла, что он питает к ней презрение, и потому стала бояться его ещё сильнее.
Затем появился новый мужчина – Ахмад Акиф. Источники говорили, что он холост. Она почувствовала ещё большее блаженство и радость от того, что он украдкой смотрел на неё, и в её сердце зашевелилось чувство к нему, подобно тому, как ладони движутся навстречу жаровне в морозную ночь. И она сказала себе: «Этот человек уже перешёл границы юности, но всё-ещё в расцвете сил». Он, должно быть, почтенный чиновник, так как в подобном возрасте чаще всего становятся почтенными чиновниками, но кем бы он ни был, она не могла оставить без внимания его робкие взгляды, которые он учтиво и нерешительно посылал ей, и единственным объяснением, которое она находила этому, была любовь. А иначе зачем он так настойчиво поджидал её и смотрел на неё вечер за вечером?! Однако она смущённо задавала себе вопрос: «Почему он не делает ещё один шаг? Разве он ей не улыбается?... Разве не кивает в знак приветствия?!.. И неужели смущение сковывает мужчин так же, как и женщин?!.. Если всё дело было в этом, то почему он не поговорит с её отцом? Или почему он не поручит своей матери вопрос о сватовстве?!.. Наваль была смущена и нуждалась в том, кто сам будет её домогаться. Сама судьба её породила острую необходимость в том, чтобы этот немолодой человек домогался её! Но собственное мужество не подвело её, особенно после того, как она разочаровалась в его мужестве, – и она стала приветствовать его со своего балкона и посылать ему прекрасное приветствие в ответ. Сердце говорило ей, что её чаяния уже близки и достижимы...