23
Праздничные дни прошли, и больше глаза Ахмада Акифа не видели её. Несмотря на то, что она была занята праздником и развлечениями, его сердце радостно звало её, а предметом всех его желаний было то, чтобы она заметила его в новом костюме, надетом специально в честь неё. Он сказал себе: «Костюм не износится за эти дни, и однажды она обязательно увидит, как я щеголяю в нём».
Он также был занят праздничными каникулами, несмотря на то, что все эти дни провёл в кофейне «Захра» среди своих друзей, кроме Сулеймана Бека Атта, который вернулся в свою деревню. И в самом деле, удивительным было то, что он, возможно, так и не приобрёл себе друга среди них за всё время знакомства и общения, так как требовал от друга двух несочетаемых вместе качеств: покориться его превосходству и мастерству, и быть просвещённым – хоть в некоторой степени, – чтобы наслаждаться дружбой с ним. Но зачастую он обнаруживал себя между этими двумя типажами: одним – из простого народа, или находящимся в его власти – и восхищающимся его обликом, верящим в его рационализм, и другим – просвещённым, не повинующимся его воле, агрессивно спорящим и бросающим вызов другому. Наверное, он любил первого так же, как и не выносил второго, но ни того, ни другого – как заветного друга. Он полюбил учителя Нуну, и Камаля Халиля, и Сейида Арифа, и возненавидел Ахмада Рашида, но при этом оставался без друга, или, вернее, его брат Рушди был его единственным другом в любимом им мире...
Так прошли праздничные дни, но она так и не бросила на него взгляда. Он ни на миг не переставал думать о ней, и не прекращал размышлять обо всём новом в его жизни.
Разве не возникло два новых чувства, не воспряли ото сна два сердца, не улыбнулись две надежды?!.. Он полюбил, будучи лишённым этого чувства примерно на тридцать лет, полюбил сердцем, которому поведали о том, что его молодость ушла. Он хватался за любовь, как за последнюю надежду, просящую о счастье в этом мире, и любовь пришла неожиданно, после того, как он дошёл до отчаяния. От этой старинной мелодии его сердце стало юным, свежим и нежным, как будто он вновь возродился к жизни. Ему нужно было подумать об этом и наладить свои дела. Праздничные дни закончились, а он всё занимался размышлением и обдумыванием. Жизнь стирала с его лба привычный угрюмый вид и предоставляла ему шанс снова испытать свою судьбу, и он больше не откажется, не отступит. Ему захотелось быть более откровенным с собой, и в одиночестве он бормотал: «Женитьба!» Ну да. Однако ему сорок, а ей нет и двадцати; он в отцы ей годится, как ни отрицай этого. Разве не объявила она о своей симпатии к нему? – от одного воспоминания об этом его сердце затрепетало, – разве не выбрала его?... Своего же друга, Камаля Халиля, он предпочитает приветствовать за руку, даже если это вызовет удивление; он представил себе, что люди начнут наводить о нём справки, и узнают, что он: сорока лет, клерк восьмого разряда в архиве министерства занятости, и его предало забвению правительство, как, впрочем, и весь мир, и жалованье его пятнадцать фунтов! Не встревожится ли Камаль Халиль, который считает его одним из заведующих отделом?.. И не скажет ли госпожа Таухида – мать Наваль, – что возраст его велик, а жалованье маленькое?! Тут он закусил губу, и вновь к нему вернулись отчаяние и печаль: его чуть было не охватил гнев, и он сказал, как говорил всякий раз, когда оказывался в подобной ситуации: «Целый мир не стоит всех своих грязных украшений, если душа внушит своему обладателю пренебрегать ею». Но его душа подстрекает его испытать судьбу, не позволяя отдаться на волю безумию ярости, и он прогнал все мысли об отчаянии, и призвал на помощь радость и надежду на счастье в своей новой жизни.
Все три дня праздника прошли, а он всё думал о том же, что и прежде. Настала первая пятница после праздника, когда он должен был воплотить в жизнь одну из своих идей; при этом он увидел её впервые тем утром после праздника, и сердце его, обуреваемое страстью, обрадовалось.
Это был один из первых дней ноября; воздух был мягким, бодрящим: в нём время от времени циркулируют дуновения холодного ветерка, а небо покрыто белоснежными облаками, залито пылающим солнечным светом. Он открыл окно – окно Наваль – и поднял голову; он знал лишь, что девушка появится в нём, словно в прекрасном и счастливом сне, и он с улыбкой поприветствовал её кивком головы. Она ответила на приветствие тоже с улыбкой. Как же он любил её улыбку! Глаза его всё так же впитывали её чистую смуглую красоту. Тогда ему пришла в голову идея попытаться разъяснить жестами – по мере сил, – что он чуть было не рассказал своей матери о них двоих. Однако она опередила его, и склонила голову к ладони, словно говоря, что ей хочется спать, и жестом указала на голову и нахмурилась, затем скрутила губы – это означало, что у неё болит голова. Склонила в его сторону голову, затем повернулась и ушла. Он огорчился, что упустил шанс, но его решительность лишь удвоилась, и захотелось закурить сигарету. Он обнаружил, что пачка сигарет опустела, и пошёл в комнату Рушди, чтобы взять у него сигарету. Дверь была приоткрыта: он легонько толкнул её и вошёл; увидел брата, который опирался на окно и пристально смотрел вверх, настолько погрузившись в это занятие, что заметил его приход только тогда, когда тот уже дошёл до середины комнаты. Со своего места он смог разглядеть другое окно, на которое с вожделением смотрел брат, и как только в центре комнаты мелькнула голова Наваль – а это была именно она – он тут же, со скоростью молнии, отскочил назад! Рушди заметил приход брата только с исчезновением девушки, что также было похоже на бегство, и обернулся. Затем он радушно улыбнулся гостю; Ахмад был застигнут врасплох самым отвратительным образом; это было ещё хуже, чем то ночное нападение. Грудь его затряслась, словно на неё положили лёд, от безумного волнения, которое раскалывало его, как мощная моментальная искра молнии раскалывает облака. Однако от него не скрылась перемена, произошедшая с юношей при нём, и он непроизвольно, по наитию, быстро закрыл глаза, чтобы утаить их выражение; некая скрытая сила побудила его соблюдать внешнее спокойствие, и он напустил на себя подобие нежной невинной улыбки, и тихо сказал: