- Пожалуйста, сигаретку!
Рушди вытащил пачку сигарет из кармана пижамы, открыл и отдал брату. Тот с благодарностью взял сигарету и отсалютовал ему, приложив руку ко лбу, а затем пошёл обратно.
24
Он закрыл дверь своей комнаты, едва различая что-либо в замешательстве, и бросился на кровать с сигаретой. Потом подошёл к окну, поднял голову и увидел пустой балкон – она оставила его открытым, – и угрюмо потупил взор; затем закрыл его с силой, от которой затрещало стекло, и вернулся к своей постели. Сел на край и пробормотал: «Я упустил из виду, что есть ещё одно окно, выходящее на этот балкон, как и моё. И правда, упустил из виду!» Кровь его стала нефтью, и сердце пылало в языках пламени. Разве он не видел как она в испуге скрылась при его появлении? Напугало ли её какое-то иное чувство, а не страх перед грехом? И что потянуло её к другому окну после того, как она дала ему понять, что идёт спать? Не иначе, как за всем этим имеется дурной смысл, который кажется отвратительным вслед за крушением тщетных иллюзий. Странно, что с момента приезда его брата прошло всего-то десять дней, и за эти считанные дни всё переменилось – при этом он почувствовал что-то вроде пощёчины – пока все мысли были о любви, и радушная улыбка стала лицемерной уловкой. И как же случаются все эти перемены? Происходят ли они легко и мирно, как будто не требуя жертв? Или переживают связанные с ними боль и нерешительность? Играла ли она с ними обоими? Возможно, за её наивным взглядом кроятся злые козни и страшное коварство? Это робость и застенчивость или осмотрительность и хитрый приём?
Что до юноши, то он ничего не знал и был непричастен ко всему этому. Скорее всего, он увидел её, она понравилась ему, и он стал заигрывать с ней по привычке, а она влюбилась в него. О нём же забыла от одного взгляда, намёка – есть ли что-то, что было бы опаснее этого?! Она забыла немолодого, угасающего, плешивого мужчину, и в этом нет ничьей вины, кроме его собственной. Разве в приобретённых им знаниях о судьбе и о недоверии к миру, и особенно к женщине, не было того, что хранило его от несчастных надежд и обманчивых вспышек счастья?.. Он поднялся; лицо его побледнело ещё больше, а в глазах промелькнули глубокая печаль и бездонное отчаяние. Он стал ходить взад-вперёд по комнате, между кроватью и письменным столом, пока не почувствовал головокружение, и не вернулся к прежнему месту на кровати, где сидел, спрашивая себя, будет ли он доволен, если они оба – он и брат – побегут наперегонки по единственной арене соперничества? В нём вспыхнула гордость и он задрал нос: было бы абсурдно отказываться от соперничества, ведь истинное соперничество бывает только между равными!.. Также было бы абсурдно поведать свою тайну брату: его гордость противилась тому, чтобы он выпрашивал для себя счастье или просил подарить ему любовь. Для подобных ему достойнее всего было стоять выше всех этих мелочей – любви, девушки и завоевания и того, и другого, но откуда тогда эта боль, не щадящая даже великих людей?! Почему ему не знакома эта боль, убивающая его силу, и умело скрывающаяся? Как же так, ревность ужалила его сердце, словно жало скорпиона? На что же ему жаловаться и стенать? На самом деле, он вытянул руку, чтобы показать свою невесту, и тут с неё спала маска – расшитая маска с мёртвым черепом! В своём воображении он видел их двойное лицо – его – юным, а её – с большими глазами, и находил боль, гордость и жестокую надменность. Но почему Рушди всегда встаёт на его пути к счастью, он ведь никогда не любил никого, подобно ему, Ахмаду? Это именно он вынудил его двадцать лет назад принести в жертву своё будущее, чтобы посвятить свою жизнь воспитанию брата, и вот сейчас тот пожинает плоды своего счастья и топчет своими грубыми ногами его заветную мечту!.. Его охватил гнев, весь он исходил негодованием и злобой, как будто внутри него оглушительно извергался вулкан, однако ненависть не проникла в его душу: он ни на минуту не презирал брата – даже если он и был символической жертвой этого извержения. Его любовь к нему поразил временный приступ, лишивший его сознания. Он упал в обморок, но не умер. К ней же – а винить во всём следовало её – он не чувствовал ненависти или отвращения, даже если казалась, что его гневу нет ни конца, ни края. И вскоре – на удивление быстро – его вспышка гнева послужила тому, что чувства злости и надменности ушли без следа, уступив место глубокой, непреодолимой грусти и удушающему отчаянию, что не покидало его, и разочарованию, не позволявшему избавиться от него. В тот момент, когда счастливые воспоминания о вчерашнем дне вновь посетили его, он не горевал и не сожалел о них, а ощущал скорее унижение и стыд. Слабым, печальным голосом он заговорил, как будто сам с собой: «Тайна исчезла, и от правды не убежишь, ты неудачник. Но эти слова не намного хуже действительности, ведь по правде говоря, сама судьба сделала тебя мишенью для стрел неудач и провалов, наделив тебя дьявольской силой, которая ловит любой шанс, что выпадет на твоём пути, или благоприятный случай всякий раз, когда ты полагаешь, что тебя отделяет от твоих чаяний лишь одно сказанное слово или протянутая рука, и едва ты протягиваешь камень, чтобы бросить его в плод, что так близок от тебя, как на него обрушивается хищная злополучная птица, подхватывает его своим клювом и улетает, а тебя, когда ты почти достиг вершины пирамиды всех попыток, переворачивают вверх дном и бросают в бездонную пропасть. На твоём горизонте сверкают ложные молнии, а ты сам находишься в тёмном, угрюмом месте. Есть ли на земле человек, преследуемый подобным злосчастьем?! Люди спешат, улыбаются, наслаждаются здоровьем, семейным счастьем, довольством своим положением и деньгами, а где же среди всех этих людей ты?!