Так он потерял год, а его библиотека приобрела немалое количество книг по юриспруденции. После этого он подумывал о том, чтобы посвятить свою жизнь науке, но терялся от нерешительности, что выбрать – теоретические исследования или научные изобретения. Затем он отошёл от идеи об изобретений под тем предлогом, что в его стране нет заводов и фабрик, а это полигоны для экспериментов и источник творческого вдохновения, и сосредоточил свои надежды на абстрактной науке, жаждая однажды обнаружить такую теорию, с помощью которой он изменит горизонты новой науки и попадёт в круг бессмертных между Ньютоном и Эйнштейном. Со всем своим пылом он принялся скупать всё, что попадало ему в руки, включая краткие выписки по физике и по химии, и внимательно и страстно штудировать их. После целого года занятий он обнаружил, что находится на том же месте, откуда и начал, не продвинувшись ни на шаг к своей давней цели, а затем убедился, что углубление в науку требует подготовки, которая ему не была дана.
Им сильно овладела тревога; он разочаровался в изучении научных теорий, а разочарование в себе оправдывал тем, что теоретическое изыскание без изобретений не испытывает нужды в исследовательских институтах и лабораториях, и что обстановка в Египте, в общем-то, ещё не подготовлена к науке, и не счёл необходимым на этот раз извиняться перед кем-либо за свою неудачу, потому как научился скрывать свои цели от всех. Но это не помешало ему распространить среди своих коллег и друзей, что он посвящает свободное время познанию и исследованиям. Свободное познание, которое было выше школьной учёбы и государственных дипломов, и глубокое исследование сделают из того, кто занимается ими, учёного, погружающегося в самые недра. Был потерян второй год, а его библиотека пополнилась ещё одной категорией научных книг.
Затем он стал задаваться вопросом, утомившись и сбившись с толку: «Понимаешь ли ты точно, для чего созданы твои гениальные способности?» Несомненно, он ещё не познал себя, а если бы познал, то сэкономил бы время – более всего стоило его экономить от ненужных, безрезультатных потерь. Так к чему же, на самом деле, была у него склонность? Он покончил с правом и с наукой, но право и наука это ещё не всё. Есть что-то ещё, подобное им в своём величии и красоте; и в чём тогда секрет его интереса к Шауки и Манфалути? Что за радость ему от волшебного красноречия? Разве не может так быть, чтобы его истинный талант был в литературе? Самое прекрасное в этом искусстве то, что занятие им не требует дипломов и учёбы в школе. Всё, что он должен делать – это читать, как читали когда-то Шауки, Хафиз, Мутран. И библиотека его не замедлила принять новых «гостей» из цветника поэзии и прозы, над которыми он согнулся с яростным увлечением.
В пылу своих устремлений он напал на такое изречение Ибн Халдуна: «От наших шейхов мы слышали на учебных собраниях, что принципы и столпы литературного искусства представляют собой четыре дивана: «Полная книга воззвания к совести», «Воспитание писателя» Ибн Кутайбы[13], «Книга толкования и ясности» Аль Джахиза[14], «Книга забавных и диковинных историй» Абу Али аль-Кали аль-Багдади[15], а всё прочее, помимо этих четырёх книг, есть следование и ответвление от них». С тяжким вздохом, как будто он напал на истинное сокровище, он прочитал все эти четыре книги с присущими ему быстротой и энтузиазмом, и когда завершил, то весело спросил себя: «А стал ли я сейчас литератором?»
Взял ручку, и подкреплённый решимостью, написал тему, озаглавив её: «На берегу Нила», излив всё своё вдохновение и мастерство. Затем он послал это по почте в один из журналов, и стал представлять, что скорее всего, читатели воспримут его с восхищением и почтением, и что он, вероятно, приобретёт первостепенную известность; но ему достаточно и этого, он не жаждет иной награды, кроме писательской славы.
Когда журнал вышел в свет, и он принялся разыскивать свою статью, то не нашёл и следа её, и пыл его утих, а мечты запутались в застенчивости. Однако он не пришёл в отчаяние, и предался размышлениям, прося ещё неделю отсрочки для себя. Прошли недели, так и не дав его статье шанса на публикацию. Он прочитал четыре столпа литературы, где всё прочее, помимо этих книг, есть следование и ответвление от них, и он, по определению Ибн Халдуна, является писателем. Но понял ли он Ибн Халдуна? И как же так, что его статью не опубликовали? Неужели люди пренебрегли публикацией её только потому, что автор неизвестен? Или потому, что он не попросил их о заступничестве через посредника? Или они были неспособны его понять? Он подумал о том, чтобы самому пойти в редакцию журнала, чтобы выведать истину об этом деле, но не смог, так как стыд всегда устраивал ему засаду.