Он резко повернулся к окну – окну Наваль, которое он недавно закрыл, и яростно сказал:
- Закрыто навсегда ... закрыто навсегда!
25
Он счёл нужным – по привычке утром в пятницу – отправиться в «Захру»: печаль его нашла стимул, призывавший его пойти туда – в поисках средства утешения от невезения. Надевая новый костюм, он вдруг вспомнил, как решился на это и почему заплатил за него такую обременительную цену, и надулся от злости и гнева и ушёл из дома. Пока он спускался по лестнице, на память ему пришло первое утро в этом доме, как он обернулся и в первый раз увидел глаза Наваль. Как можно тогда было предотвратить это предрешённое страдание, которое всё ещё, кажется, облачено в лучезарные одеяния надежды и яркие цвета? Но от него не утаилось, что испытываемые им боль и тревога не лишены некоего удовольствия. Это удовольствие было глубоко запрятанным, смутным и едва выраженным. Неповоротливыми шагами он шёл по дороге, размышляя о том, какое же отчаяние и печаль побуждает эту малютку избегать его, зрелого, мудрого и умного мужчину, и это напугало его. Он сказал себе с насмешкой: «И как же можно было допустить такой позор? Чтобы эта девочка в пелёнках сотворила всё это со мной?! Как ей удалось отравить меня блеском блаженства, а потом вернуть в нижайший круг ада? Какая польза в мудрости, если её испортили бактерии страсти-забавы этого злого духа в образе женщины?! И не лучше ли было – да простит тебе это Аллах – чтобы мы были сотворены превыше этого? .. Если весь мир станет мрачной пустыней, то естественно, что одна-единственная бактерия сделает недействительным ритуальное омовение, – и надежда развеется. Так не мудрее ли вообще помочиться на весь этот мир со всем, что в нём есть?!»
Тут он прекратил разговор с собой, подойдя к кафе, где застал всех товарищей, которые прибыли туда раньше него, за исключением Сулеймана-бека Атта, который ещё не вернулся из своей деревни. Вместе с ними он обнаружил и учителя Нуну – тот по привычке запирал свою лавку по пятницам с десяти часов и после полуденного намаза в мечети. А Аббас Шафа занял своё всегдашнее место рядом с учителем Завтой, сменив за эти два праздника кружок друзей. По радио крутили пластинки, а мужчины тем делом беседовали. Камаль Халиль хотел подключить вновь прибывшего к разговору, и спросил его:
- А что думает профессор Ахмад Акиф о пении, какие песни он предпочитает: старые или новые?!
Горе тому, на сердце которого печаль, от бездельников! Но разве он не явился к ним, ища утешения в их болтовне?! Конечно, да. А раз так, то пусть он тоже примет участие, и будет в числе благодарных! Он сильно увлекался пением, а разве мать родила такого ребёнка, который бы не увлекался им? Только он предпочитает старые песни, и следует своим путём в силу привычки, вдохновлённый первым поколением певцов. Он слышал песни, исполняемые известными певицами, пластинки Муниры и Абдульхайя и Аль-Манилави[51]. Украдкой он посмотрел на своего оппонента, Ахмада Рашида, пытаясь узнать его мнение за стёклами чёрных очков, потом сказал:
- Старые песни – это радость, которая без всякого труда пленяет наши души!
Учитель радостно воскликнул в своей компании: «Аллах Велик», и хлопнул три раза в ладоши, а Сейид Ариф спросил:
- А Умм Кульсум, а Абд аль-Ваххаб?
Ахмад Акиф, вновь кинув взгляд украдкой на своего соперника, сказал:
- Они оба великие, и отражают вдохновение прежней музыки, а всё остальное ничтожно!
Сейид Ариф сказал:
- Умм Кульсум великая, даже если бы её звали круглолицей или редиской[52]!
Ахмад Акиф сказал:
- По поводу её голоса тут нет разногласий, но мы говорим о пении с технической стороны!
Камаль Халиль заявил:
- Мастер Ахмад Рашид восхищён пением, и с похвалой отзывается о западной музыке!
С виду молодой адвокат хотел избежать спора, и с безразличием сказал:
- Моё мнение о пении – это мнение профана, и я на самом деле мало интересуюсь пением!
Учителю Нуну хотелось оспорить его мнение, и он хриплым голосом сказал:
- Братья, в общине Мухаммада всё по-прежнему в порядке. Слышали ли вы хоть раз, как англичане – а они уже повсюду среди нас более полувека – поют «Йя лейл, йа айн...»?!..[53] По правде говоря, тот, кто предпочитает европейские песни, подобен тому, кто жаждет отведать свинины, к примеру!
Учитель Завта был малоразговорчивым, ибо чаще всего был занят своим делом, однако данная тема возбудила у него интерес, и голосом, указывавшим на то, что по меньшей мере у него не доставало переднего зуба, он сказал: