- Доброе утро!
- И тебе доброе утро!
Ахмад удивился, что он надел феску, ибо он обычно был склонен ходить с непокрытой головой, и спросил его:
- Почему ты поспешил надеть феску?
Улыбка не сходила с лица Рушди, и он ответил:
- Я позавтракаю вне дома, так как у меня неотложные дела.
- И что же вызвало такую спешку?
- Нужно закончить некоторые дела, связанные с моими обязанностями!
Юноша попрощался с ним, а также с матерью, которая готовила обед, и вышел, грациозно держась, с озаряющей улыбкой на лице. Ахмад не поверил в легенду под названием «дела», и отнёсся к ним на первый взгляд с подозрением: ему казалось почти наверняка, что Рушди проснулся раньше обычного, чтобы выйти из дома на свидание с Наваль в каком-нибудь месте по дороге в школу. Это подсказывало ему опечаленное сердце. Неужели они и правда условились об этом?.. В негодовании он вспомнил, что в то время, когда он любил её, он в смущении стоял, не двигаясь и не зная, что делать. А этот смелый юноша не привык между приветствием и свиданием лишь подмигивать глазами.
Он и впрямь дивился его отваге, как и тому, что тот всего две минуты назад горделиво расхаживал перед ним, в самом расцвете сил и молодости, со стройной фигурой. Но то было удивление, таившее презрение к самому себе, возмущение, не лишённое злобы и гнева. Он был подобен тому, кто восхваляет Создателя и оплакивает тленность творения. Через некоторое время он надел свою феску, вышел из квартиры и повернул к перекрёстку Аль-Азхар, ступая пешком и успокаивая свои обострённые до предела нервы; ускоряя шаги, он придерживался левой стороны тротуара, и шептал себе, словно сообщая по секрету афоризм: «Оставь причины этой глубокой печали, не вспоминай о ней, выкини её из головы, и если чтение ещё не наставило тебя на путь мудрости, то возьми пример с кого-нибудь, кто счастлив, например с такого, как учитель Нуну!» Он представил себе Нуну с его правдивостью и жизнерадостностью, и испустил глубокий стон: почему собственная душа его несёт муки тоски, которые не по силам ей, словно он бык, который, как говорят, несёт на своих рогах весь земной шар? Как же он мог настолько упустить из виду настоящее искусство быть счастливым? И почему он не следует путём остальных, которые смеются, почему не ориентируется на них на пути к такому же веселью и смеху? Его разбитое сердце должно завоевать свою долю удачи, иначе жизнь его пройдёт понапрасну в тоске и печали. Он повторял про себя эти идеи, пока не пришёл на площадь Королевы Фариды и не сел в переполненный трамвай. Он был вынужден стоять вместе со всеми остальными в тесноте и давке, хоть и не выносил этого по своей природе, и после недолгого затишья его охватил приступ гнева. На ум ему пришла одна странная, ужасная мысль: ему вдруг захотелось, чтобы в мире не осталось ни одного человека! Он и сам не знал, что породило такое жуткое желание: то ли то, что ему пришлось ехать стоя, то ли что-то другое. Раньше он желал, или воображал, что желает, чтобы Каир был опустошён вследствие воздушного налёта! Он устыдился своих дьявольских мыслей, в которых иногда попросту мечтал о полном разрушении и уничтожении, как будто он овладевал этой девушкой без всяких сообщников и конкурентов!.. Но с чувством отвращения он снова сказал себе: «Разве коварство не столь же отвратительно, сколь и разрушение?!»
27
Побуждаемый необходимостью поменять свои привычки и отложить завтрак на потом, Рушди Акиф вышел из дома раньше обычного, не позавтракав. Когда он подошёл к краю новой дороги, то увидел рядом её: она шла вверх по пустынной дороге, ведущей из Даррасы в Аббасийю. Немного помедлил, пока расстояние между ними не сократилось, а потом пошёл за нею следом на некоторой дистанции. Она уже по предыдущему опыту знала, что он идёт за ней, как он и предупредил её жестом из окна, и была этим довольна. Довольство это скорее скрывало жеманство и стыдливость, нежели обнаруживало их. Ему было достаточно улыбки или даже её подобия, но времени в распоряжении Рушди, по правде говоря, было мало, хотя оно и было на вес золота и бриллиантов, и его не хватало – с момента встречи на крыше, даже скорее, с тех пор, как он впервые увидел её, стал выслеживать и флиртовать с ней, преследуя и любезничая, сосредотачивая все свои дарования и таланты, чтобы поймать её, используя всё вместе: молодость, прекрасную внешность, озорство, терпение, так что она даже стала считать его частью окна. Юноша не сомневался прежде в своей победе, да и она в этом также нисколько не сомневалась! Иначе какой смысл тогда был ей подходить к окну? Это было как будто свидание между ними, и она покорилась его взглядам, откликалась на его улыбки и жесты!! Если и была в том тень сомнения, то его стёрла последняя её улыбка, и жребий был брошен! Хотя она сдалась не без колебаний, и опасалась, что душа её тянется к нему; перед ней всплывало лицо того, другого – Ахмада, – и стыд наравне с тревогой овладевал ею. Но она же видела его явные недостатки на фоне этого нового, прекрасного, сияющего лица! И задавалась вопросом: откуда вдруг возникает этот постоянный страх в его глазах? Почему он кажется похожим на мышь, которая, едва заслышав малейший шорох, тут же убегает в свою норку?! До каких пор он будет стоять также неподвижно, не шевелясь, и ничего не предпринимая? Ему, по всей видимости, с такой застенчивостью необходима отвага, что преодолеет робость, но она не находила в нём требуемой смелости, или, вернее, она обнаружила это, лишь найдя свою собственную, настоящую смелость. Между свежим, цветущим юношей и поблёкшим мужчиной уже в летах была огромная разница: прелестная красота и взволнованная, смутная природа, ликующая улыбка и дикое уныние. По правде, ей был ближе Ахмад, так как это был мужчина, что существовал в реальности, а что до Рушди, так его пылкое сердце волновало её чувства. Так своей улыбкой она позволила ему надеяться, и ей же вписала первое слово в новое повествование.