Затем он постарался забыть последствия первого потрясения, и написал вторую статью о справедливости, но судьба её была не лучше, чем у первой, и он написал третью, об «осквернении таланта бедностью», но и её судьба была не лучше той, чем у двух предыдущих. Он бросился писать с упорством и настойчивостью, вверив этому свою последнюю надежду, но все его попытки разбились о холодную скалу пренебрежения. Он снова и снова писал статьи и посылал их в различные журналы, но не находил среди них ни одного, который сжалился бы над его измученной надеждой и избавил его от бездны отчаяния. Самой последней статьёй, написанной им, была статья «о ничтожности литературы». Она затерялась также, как и её товарки. Он отказался от своих попыток со сломанным сердцем. Невезение – старый враг – устроил заговор против него вместе с коварством скрытых целей и подлостью нравов. Его не охватило сомнение о стоимости его литературных статей; нет, он полагал, что они лучше того, с чего начал сам Манфалути, и того, чем хвастали многие современники. Но это всё злонамеренность и порочность нравов!...
Все его мечты рассыпались в прах, кроме тех, что затрудняли жизнь и делали её жестокой. Он бросил перо, и злоба, возмущение и боль, что присутствовали в нём, удвоились. В конце концов он разочаровался в славе и власти, и душа его наполнилась недовольством и гневом на весь мир и на всех людей, и в особенности на величие и на великих людей! А что такое величие? Или что такое величие, которое знакомо Египту? На этот вопрос он ответил одной фразой: это благоприятные условия! О самом Сааде он сказал с симпатией: «Его зять проложил для него путь к успеху, и если бы не его зять, то Саад не был бы тем, кого мы знаем». Он часто повторял: «Поистине, высшие посты в Египте передаются по наследству», или: «Если хочешь преуспеть в нашем обществе, то ты должен быть наглым, лживым и хвастливым, и не забудь свою долю тупости и невежества», либо язвительно: «Кто те писатели, заполняющие газеты и журналы? Не состоит ли истинная литература в том, что ты обращаешься за помощью к политике и принадлежности к партии, чтобы тебя заметили как писателя? И разве нельзя достичь лживой славы, которой они достигли, лишь будучи благородными?» Или, разгорячившись от гнева, говорил так: «Клянусь Аллахом, если бы я хотел стать великим в Египте, то смог бы..., но да разразит Аллах благородство!»
Гнев сжигал его, пока от этого грешного пламени не остались одни головешки и остатки пепла. Однако жизнь никогда не терпит гнева, и неизбежно находятся несколько часов покоя, пусть даже покоя отчаяния. Он полагался на отчаяние всякий раз, как его тяготили гнев или злоба. И в такие часы он говорил себе: «А не бесполезно ли упрямство в этом мире? Если мы все умрём как скоты и сгниём, то зачем тогда нам размышлять словно ангелы? Допустим, что я заполню весь мир своими сочинениями и изобретениями, но будут ли меня почитать могильные черви, или они сожрут меня, как уже спокойно сожрали мой труп, утоляя жажду и голод?.. Мир это вымысел и суета, нет никакой славы, есть лишь вершина вымысла и тщетности».
Он отдался на волю горького одиночества ума и сердца, разочаровался в жизни и убежал от неё, однако представлял себе, поворачиваясь к ней спиной от безнадёжности и немощи, что отрешается от жизни гордо и возвышенно, и потому не расстался с привычкой к чтению, ибо книги создают человеку ту жизнь, которую он желает. Уж лучше жить книжной жизнью, чем земной! Так он получил бальзам от мук своей гордости и позаимствовал всю силу, что была в книгах, вообразив, что эта сила субъективна, и их мысли – это его мысли, их власть – это его власть, их бессмертие – его бессмертие, и отказался – после постоянных неудач – от целевого упорядоченного чтения, и увлёкся чтением всего подряд, что попадалось ему под руку, особо уделяя внимание пожелтевшим книгам, которые, по его мнению, были дорогими и труднодоступными. Он ушёл с головой в быстрое, жадное чтение с напряжёнными нервами, не получая удовольствия от славных и полезных книг: его поразило умственное несварение, он узнавал одно за другим, но ничем так и не овладел в совершенстве. Его ум совершенно не привык к размышлению, это книги думали и размышляли вместо него. Работа мысли его не занимала, так же как и созерцание: истинной его заботой было рассказать на следующий день о том, что прочитал накануне из того, что вместили в себя его память и гнев, – тоном философа-наставника, – и чтобы при этом присутствовали его коллеги – чиновники и друзья.
Потому и прозвали его «философом» служащие архива министерства общественных работ. Его радовало такое прозвище, хотя почтение в нём было уравновешено презрением. У «философа» не было своего, твёрдого мнения, так как он читал и не задумывался, а возможно, и забывал сегодня то, что говорил ещё вчера, или даже мог сказать завтра то, что противоречило всем его словам. Он опережал свою же точку зрения ради того, чтобы потешить гордость, высокомерие и тщеславие, и постоянно возражал и надоедал всем, и если его собеседник говорил «справа», он говорил «слева», если говорил «белый», он говорил «чёрный», затем с досадой вступал в резкий, горячий спор, даже чуть ли не хватал противника за шиворот!