- Слушаю и повинуюсь!
Испытывая душевное терзание, любящий его брат сказал:
- Выздоровление придёт скоро, Рушди, ещё до того, как ты добьёшься того, чтобы семья девушки выполнила то, что обещала тебе!
Больной проявил неподдельную решимость и завязал с казино Гамра, не выходя никуда вечером из дома, разве что к своим ученикам на частные уроки – то была приятная обязанность для него, наслаждение, не знавшее себе равных. Впервые тех пор, как он расстался со своей юностью, он попытался лечь спать в десять часов, что вызвало у Ахмада абсолютный восторг под действием чарующей привязанности к брату. Однако юноша не пожертвовал утренней прогулкой по горной дороге, хотя и переносил её с трудом из-за жгучего мороза! Для его сердца она была наслаждением, источником мечтаний. Он терпел несколько дней эту правильную жизнь, но предвестников выздоровления так и не было, зато теперь кашель шёл из горла, которое стало жёстким, а в конце концов голос его охрип. Петь любимые песни стало теперь трудно.
На пороге стоял праздник Ид аль-Адха, и семья Ахмада начала готовиться к нему, как и каждый год. Он принёс жертвенного барашка и привязал его за шею к кухонному окну, так как в квартире больше нигде для него не нашлось места, а госпожа Даулат принялась готовить лепёшки. Ахмад как и всегда жаловался на то, что цены на баранов выросли, и говорил, что в будущем году им, вероятно, будет очень тяжело купить барашка. Его слова напугали мать, и она сказала, смеясь:
- Да плевала я на это намерение, зашей свой благородный рот!
Праздник пришёлся на начало января 1942 года, и вся семья и квартал встретили его весело и задорно. Стол ломился от разнообразия мяса самых разных видов и цветов. Странно, но Рушди не нарушал свой новый распорядок в праздник. По правде говоря, его усталость не позволяла ему удовлетворить все свои желания. Ахмад же провёл праздничный день в кофейне «Захра», но не поддался наущениям со стороны учителя Нуну, и попытка последнего заманить его ещё раз в дом госпожи «Причины» закончилась неудачей. Разве мог он забыть, как окончилась та адская ночь?
Затем было утро на четвёртый день праздника. В то самое утро и случилось как раз одно событие, заставившее Ахмада постоянно вспоминать о нём. Он уже проснулся – была половина десятого – и прошёл в ванную по привычке. Там он обнаружил Рушди – тот согнулся над раковиной и так сильно кашлял, что его тощее тело сотрясалось. Он приблизился к нему, почти что прижался, и протянул руку похлопать его по плечу. Тот плюнул в раковину, и тут Ахмад заметил красное пятно!.. Его рука застыла, а сердце заколотилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Он вскрикнул дрожащим голосом:
- О Боже!..
Затем с тревогой посмотрел на брата – тот уже не кашлял, хотя был по-прежнему в полуобморочном состоянии: его грудь то вздымалась, то ниспадала, дыхание было тяжёлым, глаза покраснели. Ахмад выждал, пока юноша не восстановит дыхание, а затем указывая на красное пятно, с волнением сказал:
- Что это, Рушди?!
Тот поднял на него мрачные глаза и хриплым голосом ответил:
- Это кровь!
- О Боже!
В глазах юноши мелькнула печаль. Он больше не владел собой; слёзы навернулись на глаза, и почти беззвучно он произнёс:
- Я заболел, и мне пришёл конец!
Ахмад, словно умоляя его, сказал:
- Не говори этого!..
Юноша с отчаянием вымолвил:
- Это правда, брат!
Ахмад открыл кран, чтобы вымыть раковину, и взяв брата под мышки, отвёл его в комнату. Подойдя к окну, он закрыл его. Рушди сел на постель, а Ахмад принёс стул и сел перед ним. После того, как тот проглотил слюну, он спросил его:
- Что ты говоришь, Рушди?! Расскажи мне обо всём откровенно!..
Юноша тихо сказал:
- Я недавно ходил ко врачу, и он сказал мне, что у меня в левом лёгком признаки чахотки!
34
По правде говоря, до половины декабря Рушди продолжал испытывать мучительные боли. Его кашель стал ещё сильнее. Однажды в банке он вытащил носовой платок, чтобы плюнуть туда, но когда увидел, что выплюнул кровь, то испугался! В панике и смятении он разглядывал этот кровавый плевок, затем спрятал платок в карман, опасаясь, что его тайну раскроют.
Из банка он отправился в приёмную врача, специализировавшегося на грудных болезнях. Там он сел среди других посетителей, ожидавших приёма, и искоса поглядел на бледные лица, истощённые тела, и так же, как и они, закашлял. Его отхватила тревога: неужели он падёт жертвой этой опасной болезни, при упоминании которой содрогалось всё тело? Он как-то услышал, что от чахотки не вылечиваются, и от воспоминания о тех словах сердце его затрепетало. Он никогда прежде не болел неизлечимой болезнью, и боялся, что на этот раз злокачественная болезнь станет для него тяжким испытанием. Он разволновался ещё больше, пока сидел и готовился ворваться в смотровой кабинет, однако терпел, когда подойдёт его очередь, и вошёл туда, сопротивляясь усилием воли своему волнению. Он бросил быстрый взгляд по сторонам, выхватив инструменты, аппараты и наконец самого врача, склонившегося над маленькой раковиной и мывшего руки. Стоя, он выжидал. Доктор вытер руки и повернулся к нему.