- Рушди, если ты хотел попросить отпуск, чтобы твои дела остались в секрете, то мы можем выдумать причину, не связанную с болезнью, для отговорки, почему тебе требуется отпуск!
Но Рушди сердито потряс головой и сказал голосом, в котором был тон недовольства:
- Не возвращайся опять к тому, о чём мы закончили наш разговор!
Ахмад замолчал, а через мгновение поднялся и сказал:
- Прояви твёрдость и будь мужчиной, каким я тебя всегда знал, и знай, что твоё выздоровление зависит от твоей же воли, и да хранит тебя Аллах.
И огорчённый, он вернулся к себе в комнату. Опасный недуг брата вызвал его опасения, и в сердце всё содрогалось от наплыва чувств к любимому человеку. За этот час он забыл, что брат был тем орудием, что нанесло удар по его надеждам, или, вернее, тем человеком, который ранил его гордость и растоптал самолюбие. Он и вправду видел в нём всего-навсего своего любимого брата, выросшего в его объятиях, и питал к нему отеческие чувства в течение двадцати лет. Когда его взгляд случайно упал на запертое окно, которое он однажды назвал «окном Наваль», то в гневе отступил от него. Сердце его отказывалось вспоминать о ней, как будто всякое напоминание о ней было непростительным проступком по отношению к больному юноше, и нужно было положить конец этому тягостному мучению, оставшемуся после воспоминаний. Он сказал себе: «Всё это уже прошло: и сожаление об этом, и покалывание в груди от избытка чувств к брату». Он разговаривал в пылу, что говорило о его досаде. На самом же деле он досадовал на себя самого, ведь он не забыл ни о своей преступной безопасности, которая стирала с лица земли весь Каир, ни о кошмарном сне, от которого он проснулся под стоны брата в ту ночь, когда у него усилился жар. О боже, какой отвратительный дьявол, извергавший позорное высокомерие, сидел в глубинах его души! ...
36
Рушди Акиф воодушевлённо бросился противостоять своему опасному недугу, усердно принимал указанные доктором лекарства и делал инъекции, и назначил себе – помимо обычного домашнего питания – ещё и полезное спецпитание, такое как молоко, яйца, мёд, печень, и баню. На всё это он изрядно потратился, и поведал брату о своих первых шагах в этой борьбе, чтобы любящее его сердце успокоилось.
Прошёл январь с его жгучими морозами, но предвещавший доброе. Он довольствовался в день одним лишь часом радости, когда проводил его среди своих любимых учеников, а едва наступало десять вечера, как он засыпал тихим, глубоким сном. Хрипота исчезла из его голоса, а кашель ослабел и почти пропал. Он был потрясён этим, в нём укрепилась радостная уверенность, что он идёт на поправку, однако худоба его не исчезала, и цвет лица оставался прежним. Он навещал врача каждые десять дней, и тот оказывал ему помощь советами и рекомендациями усилить лечение.
Первые дни болезни были мрачными; он пал жертвой иллюзий и страхов. Его охватило наводящее страх чувство отчаяния, и он приготовился к тому, что его жизнь возвещает о своём конце: жизнь, к которой он питал самую искреннюю любовь как никто другой. Каждый раз, когда он вспоминал, что находится в Каире, тогда как должен был быть в Хелуане, и работает, тогда как должен был быть в отпуске, его ужас лишь возрастал. Но эти переживания не знали колебаний в те моменты, когда к нему взывали его страсти, и увлекали его ум, подобно тому, как преступник увлекает искусного адвоката. Он смог убедить себя – даже в те моменты, когда испытывал страх, что мнение, которого он придерживался и исполнял, обоснованно. Когда из его голоса исчезла хрипота, а кашель почти пропал, ощущение облегчения наводнило его, и к нему вернулась уверенность в себе, как и чувство того, что опасность миновала, и он уцепился за надежду. Уверенность бросала в его напуганное сердце одну за другой капли спокойствия и жалости. Не прошло много времени, как к нему вернулось мужество и стремление к вольностям: укоренённая в нём любовь к радостям жизни настойчиво требовала своего, и ни его недуг, ни опасность не были больше его главной заботой. Брат с восхищением взирал на его терпение и силу воли, и вспоминал январь, когда Рушди подчинился и взял на себя обязательство перед его изумлённым лицом, словно не верящим, что тот на самом деле сможет продержаться целый месяц, скрываясь. Ради удовольствия в весёлом ожидании он слушал о радостях жизни – своей жизни, которая чарующим воркованием, подобным соловьиным трелям, уговаривала его ранним утром; и в одиночестве он предался воспоминаниям о своих товарищах, казино Гамра, и шумных ночах.