Перед его глазами предстали их радостные лица, а в ушах стояли отголоски их пронзительного смеха и кличка, которой они называли его – «Львиное сердце», – которая так ему нравилась и так трогала, а ещё – страх позабыть всё это. О какие это были товарищи! Жизнь ему была мила лишь рядом с ними! До чего же они остроумные и приветливые! Разве может он забыть то, как они накинулись на него с вопросами, звоня ему по телефону в банк, когда он прервал свои визиты к ним?! «Где же ты, братец Рушди? Что это за долгое отсутствие? В Асьюте ты был ближе к нам, но сейчас ведь ты в Каире! Для кого пустует кресло льва? Ты заставил нас скучать по твоим деньгам!» Однако он смеялся вместе с ними, защищаясь и оправдываясь тем, что у него важные дела!..
Тоска по друзьям не давала ему покоя, возбуждала страсть к веселью, его сводила с ума тяга к удовольствиям, и он стал говорить себе: «А что такого зазорного в ночных встречах?! Что, разве ночные посиделки убивают или доводят до смерти?!» По правде говоря, его сильная жажда жизни не утихла из-за недуга, и по всей вероятности, он стал острее чувствовать и упорнее работать, стал более пылким в любви. А потом искушение стало слишком сильным, и пропали всяческие колебания, и для избавления от мук растерянности он нашёл себе успокоение, и стал мелодично напевать вполголоса: «Мне не суждено тебя забыть». Он уже полтора месяца не пел.
Когда наступил вечер, он закутался в пальто, закрутил вокруг шеи куфийю[61] и направился в Сакакини. Едва глазам его предстал сад казино Гамра, как он воскликнул от всего сердца: «Добро пожаловать!» Товарищи радостно встретили его, и он отдался во власть этого потока, всё смывающего на своём пути. Они начали по своему обыкновению рассказывать длинные непристойные истории, а затем перешли во внутренний вестибюль, чтобы раскурить сигареты, выпить и сыграть в азартные игры. Он испугался, что если воздержится от удовольствия, то вызовет подозрения, а с другой стороны ему хотелось постараться забыть – с осторожной надеждой, – что в его левом лёгком скрывается то, от чего содрогаются тела при одном его упоминании. Он весело закурил, выпил два бокала коньяка, посылая тепло своему холодному телу, а также сел играть, хотя и немного колебался, так как расходы на лекарства были для его бюджета в тягость. Однако удача улыбнулась ему, и он выиграл несколько фунтов, обрадовавшись, при том что ощущал, как жар пожирает всё его тело, а ходьба пешком по щиплющему морозу даётся ему с большим трудом. В расшатанном от усталости состоянии он пришёл домой, и едва успел тихонько закрыть дверь, как раскрылась дверь в комнату Ахмада, и он заметил, что за ней стоит брат. Тот позвал его к себе, и он смущённо прошёл в комнату. Брат набросился на него со словами:
- Что ты сделал?... Ты что, с ума сошёл?... Разве мы об этом договаривались с тобой?!
Он прибегнул к молчанию, но на губах его вырисовалось подобие улыбки, что указывало на то, что он чувствует удовлетворение и неловкость. Ахмад же продолжал:
- Это более чем подтверждение. Я не знал достоверно об этом, пока моя кровать не стала жёсткой, а сон мой тревожным и лёгким, и пока ты не разбудил меня, захлопнув дверь. Разве мы с тобой об этом договаривались?!
Рушди нарушил своё молчание, и тихим голосом промолвил:
- Братец, ты же знаешь, что я хранил верность данному обещанию целый месяц, а потом моя душа стала со мной бороться, чтобы я дал ей небольшую передышку...
- Это слова человека, не ведающего истины или прикидывающегося. Ты не знаешь разве, что одна опрометчивая ночь может погубить то, что ты выстраивал целый месяц?!
- Но я и в самом деле чувствую значительное улучшение!
Ахмад вспыльчиво заметил:
- Ты сам себя обманываешь, и по незнанию жестоко поступаешь с собой. Большой ошибкой было предоставить тебя самому себе, и если бы доктор знал, к какому безрассудству ты склонен по природе, то потребовал бы от тебя уехать в санаторий на следующий же день, как разоблачил тебя.
В глазах юноши проявилась грусть, и о его ясное лицо мрачилось. Напряжение утомило его, и будто упрекая брата, он сказал:
- Не будь жесток, если не знаешь всего.
- А ты тот, для кого нет разницы между жестокостью и мягкостью, и ты зовёшь меня жестоким в награду за моё беспокойство о тебе, за мои бессонные ночи, за тревогу из-за тебя, так не проявляй жестокости сам к себе и ко мне!
Усталость и переживания юноши лишь усилились, а глаза наполнились слезами, и это усмирило гнев Ахмада, обратив его в жалость, страдание и неудовлетворённость. Он положил руку на плечо юноши и тихо сказал: