Ахмад спросил:
- Долго ли он пробудет в Хелуане?
Доктор ответил:
- Это известно лишь Аллаху. Я не пессимист, но медлить нельзя!
Они вернулись вдвоём домой, и застали родителей, которые поджидали их с нетерпением. Отец опередил Ахмада и спросил:
- Что с ним?
Ахмад знал, что ложь пользы не принесёт, и угрюмо, но с многозначительным лаконизмом ответил:
- Санаторий!
Воцарилось молчание. Глаза госпожи Даулат покраснели, предвещая слёзы, а отец невнятно произнёс:
- Господь наш, смилуйся над нами!..
Ахмад сказал, притворяясь спокойным:
- Здесь не о чем волноваться, а санаторий неизбежен!
Рушди по-прежнему испытывал отвращение к санаторию, но не осмеливался сказать «нет» после того, как его состояние ухудшилось, подозвал к себе брата и умоляюще попросил его, но так, чтобы мать слышала его:
- Если хочешь, пусть будет санаторий, но ...
Он кивнул головой в сторону окна и добавил:
- Но я не хочу, чтобы они узнали правду!..
Ахмад расстроился ещё сильнее, и сердце его забилось от глубокой грусти. Он сказал:
- Не бойся... нам легко сказать, что ты заразился воспалением лёгких, которое вынудило тебя отправиться в санаторий!
Рушди печально спросил:
- А разве это пройдёт с ними?
Ахмад ответил:
- Излечение от воспаления лёгких требует длительного времени, и как бы дело ни обстояло, но забота о твоём здоровье на первом месте, нежели всё остальное...
39
Не откладывая на завтра, Ахмад занялся формальностями по прикреплению брата к санаторию, обратившись за помощью к рекомендации его лечащего врача. Он обнаружил, что место в санатории освободится первого мая в связи с окончанием срока лечения пациента, и решил перевезти туда Рушди к этому времени. За то короткое время, что предшествовало поездке, семья испытала невыносимые мучения, а Рушди из-за своего кашля терпел изнуряющую боль и спал отрывками.
Родители погрузились в грустное оцепенение, ясность их мысли помутнела, а в глазах мелькал скорбный взгляд, в котором надежда смешалась со страхом. Ахмад стал жертвой тревожных предчувствий, и жизнь его превратилась в беспросветную печаль. Камаль Халиль-эфенди навестил юношу и заверил его, что «воспаление лёгких» при должном уходе неопасно!.. Затем его посетили госпожа Таухида и Наваль – Ахмада дома не было – и сказали ему, что увлечение худобой и подвело его к болезни. Затем со смехом она пообещала ему, что после его выздоровления она позаботится о том, чтобы он располнел. Наваль же и не знала, что сказать ему при родителях. Юноша не мог при них долго смотреть на неё, но его глаза встретились с её глазами на миг, и они обменялись молчаливыми посланиями любви, благодарности и тоски. Рушди очень обрадовался этому визиту; такой радости он не испытывал с тех пор, как отдался лечению. После того, как женщина с дочерью вышли, он высказал матери своё опасение на тот случай, если вся правда о его болезни выйдет наружу, но грустная женщина заверила его, сказав, что его недуг – это тайна, скрытая в сердцах тех, кто его любит.
Утром первого марта машина отвезла обоих братьев на станцию Баб аль-Лук[62], и молитва отца было последним, что услышал Рушди дома, а слёзы матери – последним, что он видел. По дороге юноша сказал брату:
- Если период лечения затянется надолго, то меня непременно уволят со службы!..
Ахмад с уверенностью ответил ему:
- Даже если это и случится – не приведи Аллах! – то твоё возвращение на работу – дело нетрудное, а ты не утруждай себя ничем, кроме выздоровления!..
Затем они пошли в поезд, и тот отправился по дороге в Хелуан. Они сели рядом; Ахмад хранил молчание, и на его худом лице промелькнули озабоченность и задумчивость; Рушди же время от времени кашлял. Ахмад поражался несчастьям, которые преследовали его семью. Она уже потеряла одного сына. И вот Рушди заболел опасным недугом. Его самого злой рок сделал мишенью для неудач и провалов! Если бы судьба довольствовалась искуплением с его стороны, это было бы для него избавлением, однако ей было мало! Он украдкой поглядел на юношу, и поразился измождённости последнего, его худой шее, поблёкшим глазам, в которых не было больше блестящего дерзкого взгляда. Он тяжело вздохнул и сказал себе со скорбью в голосе: «Боже мой..., когда же прекратится это горе?... Когда же я открою глаза и от этого мучения, с которым мы столкнулись, и останутся одни призрачные воспоминания, оставшиеся в прошлом?» Он глядел на трещины в оконном стекле, и перед его глазами представали дома, виллы, построившиеся в длинные ряды, а затем локомотив пронёсся мимо широких и свежих зелёных полей и очаровательных деревенских пейзажей, потом приблизился к бесконечной, высохшей пустыне, окружённой на горизонте высокой горой. Вся эта непрерывная череда пейзажей – дома, поля, высохшая пустыня – породила в его груди мрачное чувство, наполнившее его горестью и печалью.