Наконец поезд прибыл в Хелуан. Они вышли из поезда; путешествие изнурило больного юношу; сели в автомобиль, который следовал в санаторий по безлюдной дороге и кренился в разные стороны. У подножия горы показался санаторий – он был точно страшная крепость. Оба брата с сильно бьющимися сердцами обратили на неё свой взор, и Ахмад сказал:
- Вначале Господь наш возьмёт тебя за руку и дарует исцеление, а затем выведет тебя из этого места, где ты оказался в вынужденном положении..
Они прошли в санаторий и поднялись на лифте на третий этаж. Горничная показала им нужную комнату, где было две кровати. На одной из них сидел юноша – ровесник Рушди, и такой же, как он сам, худой и бледный. Они поздоровались и представились друг другу. Рушди отдохнул до тех пор, пока смог перевести дух, затем переоделся с помощью брата и улёгся на кровать. Ахмад сел подле него в кресло и кивнул головой другому больному, сам же сказал, обращаясь к брату:
- В лице своего товарища ты обретёшь лучшего друга, так помогите друг другу убить время и рассеять уныние одиночества, пока Аллах не даст вам обоим выйти отсюда здоровыми и невредимыми!..
Он ещё некоторое время беседовал с братом и с его соседом по комнате – он узнал, что того зовут Анис Башара, и что он студент последнего курса инженерного факультета. По всей видимости, поездка утомила Рушди: его свалила страшная усталость, и он раскинулся на спине в изнеможении. Ахмад оставался с ними, пока не почувствовал уверенность, что с братом всё будет в порядке, а затем поднялся, чтобы уйти. Пожав юноше руку на прощание, он ощутил надвигающиеся из самого сердца слёзы, и заскрипел зубами, чтобы не дать им подступить к глазам, и покинул комнату. Уже снаружи он представил глаза брата, в которых он заметил предвестники слёз, и отдался на их волю. Сердце тянуло его вернуться к нему ещё раз, но он подавил это чувство и пошёл своей дорогой. Он пересёк длинные коридоры, в которые выходили палаты больных, и увидел людей-призраков в просторных белых одеждах. Тело его содрогнулось, а сердце затрепетало, но он продолжал свой путь, который лежал на станцию, оглядываясь назад и бросая взгляд на высокое здание санатория и бормоча себе под нос молитвы.
Вечером того же дня семья Акиф погрузилась в унылое безмолвие. В глазах отца светился блуждающий взгляд, а мать плакала, пока из глаз у неё не пошла кровь. Ахмад попытался облегчить её горе хадисом, внушающим надежду, но по правде говоря, он и сам нуждался в том, кто облегчит его собственные страдания...
40
Семья ждала пятницу – день посещений в санатории – с нетерпением, а Камаль Халиль-эфенди пришёл к выводу, что ему и его семье нужно сопровождать их. Обе семьи захватили с собой подарки, а Ахмад купил брату коробку шоколадного печенья. Госпожа Таухида – мать Наваль – приготовила ему пирог: она славилась тем, что хорошо умеет готовить его.
На рассвете выехали все – три мужчины и две женщины и Наваль – на станцию Баб аль-Лук, вошли в поезд и сели друг против друга – мужчины с одной стороны, женщины – с другой. Тут Ахмад и обнаружил, что они с Наваль сидят напротив! Он с первой минуты держался от неё в стороне, чтобы не смотреть, и не видел её до сего дня, когда раскрылось то, что раскрылось. Однако её присутствие в шаге от него пробудило в нём воспоминания и грусть, и он испугался тех последствий, что могут возникнуть, если он сдастся в плен своих желаний, и он то делал вид, что увлечён разговором с Камалем Халилем, то погружён в чтение «Аль-Ахрам»[63], но фактически ему удалось только лишь отводить от неё взгляд: он был повержен всё смывающим потоком чувств, да и как ему забыть свою неоправданную надежду! Или давнишнюю горькую злобу на своего брата! Или недуг того, превративший его застаревший гнев на Рушди в незаживающую рану на сердце! Мог ли он забыть, что однажды испугался за девушку из-за этой инфекции, и того, что начнутся обвинения в адрес его брата, поставившего её жизнь на грань смерти! Все эти страдания сделали его жизнь очагом пожара, так что однажды он даже поверил в свои собственные слова: «У Рушди больная грудь, а у меня – ум!» Потом он задавался вопросом, какие же мысли приходят ей в голову, когда она видит его перед собой?! Вызывает ли он у неё страдание?! Смущение?! Возможно ли такое, чтобы она горевала из-за того, что недуг охватил её возлюбленного, и при этом старалась не замечать его, Ахмада?! И если бы она сделала что-то, выходящее за пределы своего намерения, но будучи беспристрастной, для чего тогда нужна была его жизнь? Какая тогда польза от его здоровья? Он обнаружил, что это мучительное, и вместе с тем приятное чувство гонится за ним по пятам! Правда была также и в том – она не скрывалась от него, – что он был доволен тем, что она рядом с ним, несмотря на то, что он отводил от неё взгляд! Интересно, почему? Хотел ли он испытать свою способность всё забыть и терпеливо переносить?! Или хотел удовлетворить своё давнишнее желание показать ей, что он может её игнорировать и быть выше?! Затем он немного пришёл в себя и ему стало неприятно от этих желаний, ведь он едет посетить дорогого ему больного! Его страдание достигло таких пределов, когда хочется, чтобы хирургия могла ампутировать разложившееся место в душе, как ампутируют органы, поражённые гангреной!