В действительности же у него не случайно сложился такой характер, и не под влиянием одних только неудач: у этого имелись глубокие корни, относящиеся к периоду его становления, ведь он был первым ребёнком у родителей, и воспитывался в любви, заботе и баловстве. Однако он был также и ребёнком, которого оберегала сама судьба, с тем, чтобы он понёс бремя своей надломленной семьи, когда ему не было и двадцати, и мир не подстраивался под него, не говоря уже о том, что и не гладил его по головке ни одного часа!..
Он продолжал лежать на спине в кровати, не смыкая век, окидывая взглядом потолок, стены и пол комнаты, и в тревоге задавался вопросом: «Спрашивается, улучшится ли моя жизнь в этом странном квартале?!» Тоска влекла его на улицу Камар Вахи Ас-Сакакини в его старый дом, несмотря на то, что чувство нетерпения, озарённое светлой надеждой, его не оставляло. Затем дом наполнился непрерывным движением, донеся до него голоса матери и служанки, и он понял, что обе они вновь начали активно расставлять мебель и готовить комнаты.
С дороги постепенно долетели до его ушей ужасные тревожные крики, шум, которые были ему неприятны. Он внимательно прислушался к ним, и тут ему стало ясно, что это голоса детей, которые играли и пели. Ему надоел покой, он встал и подошёл к другому окну, тому, что выходило на здания, открыл его и стал смотреть на дорогу. Он увидел группы молодых людей и девушек, заполнивших улицу, перекликавшихся и улыбавшихся друг другу. Они разошлись, и каждая группа принялась заниматься гимнастикой, и казалось, будто это был самый простой спортивный клуб: вот эта группа играет недавно, и у них у всех горят ладони; а вот та группа играет в шары; одно сборище подпрыгивает, а другое занимается борьбой. Маленькие дети усаживались на тротуар, танцевали, пели и аплодировали. Всё пришло в беспорядок, в воздухе стоял шум, поднялась пыль, и Ахмад убедился, что с сегодняшнего дня у него не будет больше никакого полуденного сна! Он услышал странные песни: «Эй парень, эй красавец!..», и «Эй, ребятки, давайте-ка сюда, в мой квартал!»[19], а также «Та гора высока, парень», и так далее, и тому подобное. Он не знал, что и делать: удивиться, взбеситься, или развеселиться! Затем раздался громкий хриплый голос, который грубо, словно раскат грома, кричал: «Да будет проклят тот, кто любит этот мир!», и вновь мелодичный голос запел под аплодисменты пары крепкий ладоней!.. Этот голос исходил, по всей вероятности, из лавки, что находилась прямо под его окном изнутри неё. Правда, он не мог видеть того, кто пел, понося этот мир, однако не сдержался и расхохотался, так что румянец залил его бледное лицо. Он вытянул шею из окна и смог заметить вывеску магазина. На ней было вырезано красивым почерком: «Нуну, каллиграф». Спрашивается, пишет ли этот человек плакаты, осыпая ругательствами этот мир, и продаёт их недовольным и разгневанным покупателям?.. А не лучше ли покупать то, что утолит их злобу?!..
3
Лучи солнца, отражённые в стекле самого верхнего окна в доме напротив, скрылись, и он понял, что солнце исчезает за куполами Каира в задней части города. Он поднял глаза к высокому минарету мечети Хусейна, величественно светлевшему в покрове мрака на закате, и тот потряс его чувства и пробудил ото сна сердце. Затем он оперся на край окна, чтобы ещё раз взглянуть на то, что было между крышами лавок, расположенных посредине улицы, а также окнами и балконами, выходящими на улицу с фасадной стороны домов, и на пересекающиеся проходы, и увидел закрытые и приоткрытые окна и балконы, где бегали домохозяйки, собирая выстиранное бельё или заполняя им оставшееся свободное пространство.
На улице почти не осталось молодёжи, как будто их всех напугало приближение ночи. Ему захотелось выйти наружу и увидеть вблизи этот новый квартал, исследовать его улицы и дороги, но усталость взяла верх над его желанием, когда он приложил все усилия, чтобы привести в порядок свою библиотеку: он привык сидеть дома, и даже после возвращения из министерства редко покидал его. Он отложил исполнение своего желания на другое время, отошёл от окна и уселся на клубок ниток, своё любимое место, куда он устраивался почитать, достал из книжного шкафа книгу, и читал, пока не приблизилось время сна.
В это время его отец покачивался на молитвенном коврике с томом Корана в руках, читая нараспев то, что ему хорошо удавалось, но так, чтобы его слышали, не придавая внимания ошибкам, следующих одна за другой, на которых он запинался при чтении.
Ахмаду-эфенди Акифу было шестьдесят лет; он отпустил белую бороду, придававшую солидность его худому измождённому лицу. Он предписал себе суровое уединение с выходом на пенсию, когда жизнь его была пройдена лишь наполовину, и надежды ещё осеняли его. Казалось, что он посвятил свою жизнь поклонению Богу и чтению Корана нараспев; он выходил из дома лишь иногда, и то всё реже и реже, для прогулок в одиночестве или для посещения гробниц. Возможно, его денежные трудности, – а его пенсия не превышала 30 гиней, – в первую очередь повлияли на выбранный им жизненный уклад. Однако в конце концов он удовлетворился тем, что жизнь его стала приятнее, и он привык к ней и даже благодарно полюбил её. Самыми суровыми днями в его жизни и самыми мучительными были те, что последовали за его выходом на пенсию; средства к существованию почти прекратились, и его семье грозила ужасная нужда, он был вынужден уйти с работы. Его лишили должности и звания, и словно безумный, он бросился бороться за своё существование, он хлопотал и просил о заступничестве любого ходатая, однако все его старания были напрасными. Прошение следовало за прошением, просьба подавалась за просьбой без всякой пользы и надежды, пока он не узнал, наконец, грустную правду: двери правительства навсегда для него закрылись. На самом деле, он не запятнал себя, однако его небрежное отношение было доказано, а оскорбление инспекторов лишь подливало масла в огонь. После этого его жалобы на угнетение и угнетателей не стихали; он призывал проклятия на них всех, и ходил во власти гнева, злобы и отчаяния, издевался над правительством и его чиновниками, и говорил, что его переводят на пенсию, так как он не позволил задеть своё достоинство, и эта должность настолько ограниченна, что не вмещает в себя такого понятия, как самоуважение. Не признав того, что он оскорбил комиссию инспекторов, он стал гордиться этим и преувеличивать, и кроме этого, больше темы для разговора у него не было. Он стал посмешищем для людей, что подмигивали друг другу, завидя его. Друзья же и родные сочувствовали. С самого начала он старался сохранить свою связь с народом, заходил в кофейни, нося свою беду, играл с кем-нибудь из друзей в нарды. Однако настроение у него было плохим после того трагического случая, он стал недовольным, вспыльчивым. Однажды он разозлился на одного игрока, а тот взорвался и крикнул ему: «Эй, изгнанный из правительства!» Больше нога его не переступала порог кофейни, и он скрылся от людей и от всего мирского, выбрав своим убежищем набожность. От прошлого не осталось в нём и следа, и очень скоро к нему пришло исцеление: его сын Ахмад понёс на себе бремя заботы о семье. Сын унаследовал от отца ту же болезнь и последовал за ним!