Юноша выпил глоток снотворного – нервы его были напряжены – и оно даровало ему самую нежную ночь из всех предыдущих, и отошёл ко сну, хотя кашель заставлял его просыпаться несколько раз и терзал сон...
43
Наступили дни несчастья и боли. Больной юноша увяз в пучине мучений. Сердце матери разрывалось, когда она поддерживала его истощённую спину всякий раз, как им овладевала бессонница, и он не смыкал век – даже принимая снотворное – и то, лишь на несколько часов под самое утро. Часто он заставал утро, сидя в постели, когда кашель ломал ему рёбра, и отказывался от пищи. Если он проявлял терпение и брал в рот несколько кусков, то изрыгал их при очередном приступе кашля, яростно опустошавшим его. Он стихал лишь временами, когда ему становилось лучше. Но вены не шее предвещали новый приступ, и из его глаз текла кровь. Все подозревали его скорую смерть, и в сердцах больше не было надежды на выздоровление. Однако он, казалось, мирно пересекает пустыню смерти, и не для того, чтобы она сама мягко подошла к нему, а потому, что дни следовали один за другим, и он сопротивлялся и боролся без устали, потом приступы кашля начинали ослабевать, и время сна приходило в норму, а его желудок принимал немного пищи, пока он не смог наконец ложиться на бок. Всё это возвещало о скором улучшении здоровья. Но вот прошёл март, а он по прежнему был слаб и истощён, и так и не смог окончательно встать с постели. Он ужасно исхудал, так что от него остались кожа да кости. Вид его ног вызывал содрогание в душе, лицо стало совсем маленьким, а щёки впалыми. Глаза его ввалились, лицо побледнело, а голова казалась больше, чем была на самом деле, в то время, как шея – тонкой, готовой вот-вот сломиться под тяжестью своей ноши. В глазах светился глубокий мрачный взгляд, в котором читались покорность и терпение наряду со смирением и страданием от боли. Этот взгляд всё так же терзал Ахмада, даже изнурял его, когда он, навещая его, смотрел ему в глаза; он во век не сотрётся из его памяти, ибо он нагружал его обострённые чувства переносимыми братом страданиями и болью, оставив рану, что никогда не заживёт. Он открывал перед ним мир боли, болезни и отчаяния. Боже, как же разрывалось его сердце, сколько потоков слёз в нём поднималось!
Однажды он зашёл в его комнату и обнаружил брата сидящим на постели; ноги его спускались на пол. Матери в комнате не было. Он испугался, что это может стать предпосылкой к его дальнейшим попыткам, которые сломят его, и умоляюще сказал:
- Разве не лучше тебе соблюдать покой?
Из глаз его пропал взгляд, в котором читалось глубокое страдание: его место занял взор, полный нетерпения и досады. Он произнёс тоном, не лишённым горячности:
- Брат, неужели ты не видишь, как дни проходят, а я остаюсь здесь, обездвиженный! Я беспомощно лежу в постели целый день и почти всю ночь, пока меня не одолеет оцепенение от наркотика, что мы зовём сном!.. Ох, как же мне надоела жизнь, я сыт по горло этой постелью, не могу её выносить...
Брат не знал, что и сказать; жалобный тон смутил его, и он деликатно сказал:
- Терпение, Рушди, вслед за терпением будет облегчение!..
Непременно нужно было потерпеть. И он проводил это печальное время за чтением газет и журналов, а также разговорами с матерью – она оставляла его лишь по необходимости, – отцом и братом. Несмотря на свои боль и скуку, он избежал убийственного отчаяния, внушившего ему однажды написать послание брату из санатория. Он спасся от отчаяния, и к нему вновь вернулась надежда на жизнь и выздоровление, но боль, что отметила в глазах его тот глубокий омрачённый взгляд, подсказывала ему всю правду о страдании, что таилось в сердце мира, и он отведал мучений, узнав холодное дыхание смерти, что стояла перед его лицом. Вероятно, сама жизнь желала, чтобы все, кто осваивает её, постигли это, но раскрывала перед ними всю истину понемногу, по каплям, вливая её в рот тем, кто так спешит.
Странно, что он не забыл о своём сердце! Болезнь не стёрла в нём любовь. Возможно, кровь больше не бушевала в нём, но он ощущал любовь своим духом, сердце его трепетало из-за неё. Сколько воспоминаний о ней было в нём! Они освещали его воображение ослепительным светом, жужжали в ушах, словно рифмованные прозы, положенные на мелодию. Сердце просыпалось подобно цветку, на который повеяло весной, взору его представились проблески улыбок, пустынная дорога, большие глаза, в ушах звенели данные обещания. Каков же удел всего этого?.. Может ли он попытаться, как и тогда, ходить так же горделиво, грациозно и важно?.. И смеяться всем сердцем, без этого убийственного кашля?.. И идти с высоко поднятой головой, распевая песни и читая нараспев Коран?.. И чтобы его увидели товарищи, и все вместе воскликнули «Львиное сердце явился!»?.. И взять Наваль под руку и пойти вместе с ней по горной тропинке, закрывшись от посторонних глаз пеленой тумана?.. Есть ли ещё надежда, что он купит обручальное кольцо и торжественно поведёт её в качестве невесты?.. Наваль вместе с родителями навещала его, он обменивался с ней мимолётными страстными взглядами, и под зноем этих взглядов он ощущал только её тревогу за него. Боже мой, ну почему они не оставят их наедине хоть на миг? Он изнывает от тоски по ласковым словам любви, что освежат жар его лихорадочного сердца. Так и прошёл март.