Слёзы вновь душили её, и мать, горестно вздыхая, сказала:
- Такова твоя судьба. А что мы можем сделать?!. Однако ты всё-ещё в юном возрасте, и перед тобой открыто множество возможностей. Только Аллах может утешить тебя, и давай мы вместе призовём Его, чтобы Он сохранил несчастному парню его молодость, и чтобы вознаградил тебя за добро, проявленное к нему!..
Дочь с плачем воскликнула:
- Какая же ты жестокая!.. Какая же ты жестокая!..
И убежала в свою комнату. Время было вечернее. Она медленно подошла к окну с покрасневшими глазами и бросила взгляд на любимое окно. Оно было закрыто, и из его щелей исходил лёгкий свет. Он представлялся ей дремлющим на боку, и из глаз его струился печальный угрюмый взгляд. Затем он предстал перед ней кашляющий своим диким, убийственным кашлем.
«Я горюю по тебе, любимый мой, сожалею, что ты покоен в изнеможении, без сил..., по твоему взгляду, в котором отражаются самые ужасные человеческие страдания. Где же твоя свежесть? Где твоя юность? Где твоя молодость? Где твои надежды? Нет, где наша свежесть? Где наша молодость? Где наша юность? Где наши надежды? О Боже, как же я несчастна!.. как же мрачен мой мир!..»
Она бросилась на диван, вытирая слёзы и глубоко вздыхая; от переживаний она обессилила, и мысли её беспорядочно понеслись. Перед глазами словно в мгновение ока проплывало время, проведённое с Рушди, и она поняла, что она несчастна. От неё не скрылось то, что родители говорили о болезни юноши с отчаянием, и её охватила паника, ведь единственное, что было ей известно о смерти – это одно только это слово. Она вдруг представила её хищным зверем, что стремится наброситься на её сердце! О Боже! И они велят ей не навещать его более, и встают между ними с безжалостной решимостью! Её заплаканное лицо нахмурилось, и она ощутила дрожь, пробежавшую по телу. Ладонью она ощупала грудь и где-то в глубине почувствовала, что сама она боится болезни точно также, как и боится за своего возлюбленного! Обездвиженность, кашель, истощение, муки, затем – жалость, отчаяние, грусть и страх. Смятение разрывало её в клочья между любимым, собственным здоровьем и счастьем! О Боже! Разве не было ей в жизни покоя, уверенности и озарения надеждой?! И что же стало причиной всех этих мучений и всех этих несчастий?!.
На следующий день она вернулась из школы после полудня и обнаружила, что они перевезли её вещи в другую комнату, подальше от его окна, помешав ей увидеть проблески света оттуда ...
45
Рушди больше не вспоминал Наваль, а Ахмад удивлялся его молчанию, и спрашивал себя, переживает ли он страдания в одиночестве, или просто имитирует презрение, и искренне стал призывать его всё забыть и дать сердцу покой, ведь он был болен. По застывшему выражению на лице юноши, по хмурому взгляду его печальных, глубоких глаз, по удрученности, что была с ним теперь постоянно и почти не покидала его, невозможно было понять, что творилось в глубине его души. Ахмад пребывал в замешательстве, испытывая жалость. Родители также разделяли его смущение и жалость; их не заботила эмоциональная сторона дела, зато они боялись за слабое здоровье сына, что изо всех сил сражался за жизнь, и за то, что череда дней возродила в их душах надежду, что чуть было не оборвалась. Если бы их спросили о причинах их радостных ожиданий, то ответом было бы просто само течение времени и привычка; сам же Рушди по-прежнему не мог вставать с кровати, его худоба вызывала жалость и ужас, а кожа оставалась бледной, насыщенного синюшного цвета, а кашель успокоился лишь немного.
В первой половине мая пришёл банковский врач, чтобы вновь осмотреть его и продлить ему бюллетень насколько потребуется. Он осмотрел его лишь поверхностно, а затем сказал:
- Думаю, вы знаете, что ваш бюллетень по закону истекает 30 мая 1942 года!
Ну да, он знал об этом, но слышал будто бы впервые, и тихим голосом ответил:
- Правда?.. да... я это знаю...
Врач равнодушно заметил:
- Дни, оставшиеся до конца бюллетеня, истекают намного раньше вашего полного выздоровления, и ваше отстранение со службы в банке начиная с 31 мая 1942 года совершенно неизбежно.
Слова доктора странно отдавались в ушах юноши, и он спросил ещё более тихим и слабым голосом:
- Разве нет никакой надежды на выздоровление до истечения срока бюллетеня?
Врач поразился его вопросу и отрицательно ответил:
- Неужели вы представляете себе возможным, что поправитесь и вернёте себе силы и нормальный вес, а затем возобновите свою работу в течение двадцати дней?! Это невозможно. Вам ещё год предстоит до полного исцеления по самым скромным подсчётам...
Рушди задумался, словно рассеянный, затем удручённо опустил взор. Доктор же дал ему бланк, где указывалось об окончании его бюллетеня 30 мая 1942 года в том случае, если раньше этого срока он не выйдет на работу, и сказал тоном, в котором читалось его желание поскорее уйти: