Вся семья, находящаяся порознь, внимательно прослушала лекцию. Мать спрятала свои слезящиеся глаза, отец глубоко вздохнул и вернулся к книге, а Ахмад притворялся, что его веселят слова учителя Нуну, но внутри сердце было мокрым от слёз. Рушди же хранил молчание, продолжая восстанавливать в памяти то, что услышал. Внезапно его наводнили воспоминания о его жизни, весёлой молодости, шутливых забавах, колдовской любви, и он представил вереницу быстро, по очереди сменяющих друг друга лиц, мест, территорий. Грудь его была снедаема печалью. Он падал с высот надежды в пропасть отчаяния, и забыв, что мать была рядом, воскликнул от безнадёжности:
- Боже, если такова Твоя воля, чтобы вместе с этой болезнью пришёл мой конец, то я прошу у Тебя смилостивиться и ускорить его!
При этих словах мать пришла в ужас и поглядела на него с упрёком, сказав:
- Рушди! ..
Он посмотрел на неё, грустно улыбаясь, и сказал насмешливым тоном:
- Вероятно, ты никогда не будешь радоваться моей свадьбе, как того желала бы!
Когда он увидел, что она вот-вот разразится плачем, его охватило волнение, он помрачнел и с сожалением произнёс:
- Прости, мама... Я очень жесток к тебе, бедняжка. Я лишил тебя сна и еды, омрачил твои дни. Я истязаю тебя своим бредом. Да помилует тебя Господь.
46
Утром следующего дня он проснулся, успокоив душу и сердце. Когда к нему пришёл Ахмад, чтобы пожелать ему доброго утра, он попросил его принести ему Коран. Брат принёс ему священную книгу, и юноша с радостью взял её и спросил:
- А не грешно ли мне прикасаться к нему, если я уже месяц как не мылся в ванной?
Брат с улыбкой ответил:
- Твоё оправдание приемлемо для Аллаха...
Он встал, и если бы не страх перед кашлем, то читал бы её нараспев своим мелодичным голосом.
В чтении он нашёл для себя удовольствие и благо, а при поминании Аллаха его сердце обрело покой, с ним он позабыл о страстной тоске по счастливому прошлому и о грусти по тому, что было им упущено, и о сожалении из-за проявленной им небрежности. Более того, он позабыл о постоянном страдании от боли, когда она подступала, и об отчаянии выздороветь, сжимавшем сердце со вчерашнего дня, и о страхе перед концом, представавшим перед глазами. Наконец он вырвался из своих мучений и страхов, прибегнув к покорности и терпению, отдавшись на волю Аллаха и уповая на Него. Он почувствовал удовлетворение от спокойного повиновения воле Всевышнего и своей судьбе, и увидел эту волю, объемлющую и его прошлое, и будущее, и отдался её власти с полной уверенностью и спокойствием, как припадал к материнской груди после очередного приступа кашля.
Проходили дни, а он был всё таким же спокойным и невозмутимым, терпеливым, смиренным и мирным, не волновался и не злился, не жаловался и не роптал, не бунтовал и не язвил. За те немногие случаи, когда объявляли воздушную тревогу, никто из них не покидал квартиру: они на ощупь, в потёмках пробирались в его комнату и теснились вокруг него с колотящимися сердцами и натянутыми нервами.
Время медленно тянулось, пока не случилось одно важное событие. Стояла середина мая, был вечер, и отец по своему обыкновению отправился в мечеть Хусейна на вечернюю молитву. Ахмад сидел в комнате юноши и беседовал с ним в присутствии матери. Прозвенел звонок и дверь открылась. Кто-то приближался лёгким шагом, затем дверь комнаты открылась, и на пороге появились две женщины: мать, госпожа Таухида, и Наваль! Удивление появилось в глазах, и сердца обоих братьев забились в трепетном унисоне. Почему Наваль явилось после столь долгого отсутствия?!.. Её появление на этот раз словно бередило рану, что почти зажила. Ахмад встал и отошёл в сторону, чтобы опереться об окно, а Рушди поднял глаза, обведённые синими кругами, в которых читалось порицание. Место удивления заняло сильное негодование, а его превосходное спокойствие стало невыносимым. Госпожа Таухида заговорила с ним весёлым тоном, и заверила его, что состояние его заметно идёт на поправку. Наваль же пристально смотрела на него с потрясённым видом, её ужаснуло то, как он истощал и ослаб. Это зрелище настолько поразило её, что она не знала, что сказать.