Я начал говорить и шум молодых тел, доселе наполнявший комнату, прекратился. Все внимание досталось мне одному.
- Жила была одна девочка… В возрасте девятнадцати лет я ее встретил впервые. Встретил, надо сказать, при наистраннейших обстоятельствах… Девочка Веснушка(никто не знал, что я так называю свою необычную и неожиданную подругу) дождливой ночью полезла через перила моста… ко мне…то ли посидеть на краю, то ли тоже хотелось сорваться в темноводье реки… Так или иначе моё самоубийство было испорчено… Вместо слияния с неизвестностью мне пришлось, пытаясь не свалиться, стаскивать её с перил. Так эта промокшая девчушка с моста стала жить со мной…
Все слушали с интересом, будто бы удивленные темой моего «литературного» экспромта, лишь Веснушка краснела, уставившись на меня. Теперь она мало обращала внимания на ухаживания своего кавалера Алешки, его робкие поглаживания чуть выше колена и обнимания за плечи, однако, не противилась его касаниям. Спустя несколько мгновений неуклонного взгляда глаза в глаза, Веснушка отвела взгляд.
Я продолжал нахальничать: «Был у меня один знакомый, его звали Бад. Загадочный человек и наше знакомство было таким же загадочным, нас свела случайность, а связало нас его неожиданное предложение. Предложение, которое сковало неразрывно нас троих: Писатель, Бад и Веснушка.»
Все остались недовольны остановкой в самом интригующем месте, на лицах наблюдался конфуз, будто бы у каждого из них обчистили карманы, да так ловко, что никто ничего не заметил. Спустя мгновения я вышел в коридор и сразу нарвался на ребят с кухни. Пришлось выпить с ними по рюмке, иначе они никак бы меня не выпустили. Еще какое-то время они уговаривали меня остаться, пока я без обувной ложки натягивал предательски тугие ботинки. Пришлось поддевать их пальцами. Когда я наконец обулся, пальцы стали похожи на красные распухшие сардельки, а кожа потрескалась и зудела. Чертовы ботинки… Веснушка не вышла меня провожать, и я был доволен. Я не то чтобы злился на нее или ревновал, вовсе нет, однако, мне хотелось побыть одному и я надеялся, что сегодня она не придет домой. По обыкновению, прогулки по улице для меня сопровождались звучащей в наушниках музыкой, сейчас я слушал только тишину ночи. Выйдя из душного подъезда, прохладная свежесть весеннего воздуха отрезвила и придала сил. Двор был маленький, завернутый буквой «Г» так, что длинная узкая ножка, тянущаяся вдоль боковой стены дома, была по обеим сторонам заставлена машинами. Для человека оставалась лишь маленькая тропка, преодолев её, я вышел на улицу пошире. Горели вывески уже закрытых продуктовых, хозяйственных и прочих магазинов, которые днем были центрами притяжения людей из пресловутого племени жизни. Сейчас эти же люди стекались к одиноким пивнушкам, не давая продавщицам заскучать. Удивительно, как племя жизни за сотни и тысячи лет освоили и ночь, они так жадно любят свое существование, что готовы освещать тьму, разгонять тучи, осушать реки, пробивать гранит гор, - всё лишь бы жить дольше, громче, сытнее, жаднее. Закурил. Я не против жизни, она дана всем нам как факт, мы не выбирали начинать жизнь или нет, мы лишь выбираем продолжать её. Я и сам живой, шагаю по ночной улице под аллеей согнувших спины деревьев. Днем здесь, наверное, приятная прохладная тень, теперь же только огонек сигареты светит мне в пути. Что же отличает наше отношение к жизни? Мы – сидящие в бочках или в уютных блиндажах квартир, смотрим на вас, по меньшей мере, с недоумением, а по большому счету, с надменностью старца, глядящего на юнцов. Ничего-то вы не понимаете, да и понимать не хотите… не знаете, о нем и речи нет, мы не носители тайного знания, вовсе нет, мы лишь хотим задуматься, а не закрывать глаза на все непонятное. Прогресс? Глупость это, а не прогресс. Мне нет нужды в бесконечно пьянящем комфорте. Как можно чувствовать комфорт посреди выжженной пустыни жизни? Как оставаться счастливым среди абсурда? Да уж, мы явно в меньшинстве, а может я и вовсе один живой остался в нашем племени. Веснушка…она податливая как пластилин, тянется ко мне, не нужно ей это, хотя она могла бы быть такой как я… Другое дело моя незабвенная, А точно не такая как я, сама себе на уме…сильная…бьет в любую стену лбом, пока не пробьется, только не знает зачем… она имела понимание и сострадание, но не было в ней жертвенности, идти со мной ко дну ей не по душе. Оставив меня, А окончательно открыла мне глаза, выбила из-под моих ног табурет, лишив последней иллюзии об этой жизни – любви. Странно, я все время ее вспоминаю, однако, в этих воспоминаниях нет злобы и сладости тоже нет, А оставила мне только тоску. Тоска, ночь и сигарета, - что может быть лучше? Погруженный в эту обволакивающую серую кашу, я дошел до небольшого пяточка трамвайных развилок. Конечная станция. Район мне был не знаком, только направление к дому я четко определил. Пойду вдоль рельс, так и выйду к знакомым улицам. Кругом стояла тишина: каждый шаг отдавался стуком подошвы об асфальт «шлёп-шлёп-шлёп», иногда вдалеке слышались проезжающие машины, во дворах то тут, то там лаяли собаки. Последние трамваи давно уехали в депо; рельсы уснули. Их громыхающе-лязгующая песня умолкла, мне было грустно, но я понимал, - им тоже надо отдохнуть. Спустя несколько сигарет и многие сотни шагов я вышел-таки к знакомым улицам. Мой район встретил меня старыми спальными пятиэтажками, темными дворами, грунтовыми тропинками и старыми, побитыми асфальтовыми дорожками. Подходя ближе к дому, спина стала ломить, ноги оватнелись, дух кочевника покинул меня, обнажив усталость, от которой он так умело меня скрывал. Близость дома и родные пейзажи заставили этого духа заскучать и недовольно плюнув, выругаться на одном ему понятном языке, а затем покинуть меня. Неподалёку, буквально за соседним домом находился ухоженный островок, памятник неизвестным солдатам, а вокруг лавки со спинками, я знал это местечко, оно выглядело странно в окружении гаражей, детских площадок и серых домов панельного и, реже, кирпичного строительства. Зато там можно посидеть и отдохнуть. Возможно. Стоило бы собраться с силами и одним решительным прорывом добраться до моего убежища, моей ячейки многоквартирной темницы, но слишком соблазнительной стала идея посидеть в ночном уединении на лавочке. Я обошел дом и направился туда, как вдруг замер: с другой стороны двора к моему оазису шли двое с тележкой, сколоченной из ящика и алюминиевой ручкой. Один постарше шел с папироской в зубах, на голове старомодная кепка, морда бульдожья, сморщенная, нос кривой, засаленная куртка, - он был похож на Бельмондо. Второй помоложе был чуть выше, более крепкий, широкие штаны явно не по размеру, сверху свитер с треугольными узорами, вписанными в полосы и огромной дырой на животе, голова наголо бритая, лицо смугло-желтое от грязи и дневного жара. Решительный тип, суровая и тупая физиономия, - настоящий головорез. Эта парочка собирала металл или какой-то мусор в свою телегу, но, думаю, способны они на многое другое; таких легко представить в трущобах Парижа или в порту век-полтора назад. В этих двоих чувствовалось столько ненависти, что хватит спалить весь мир и совсем не было стыда. Фердинанд и Леон, - так я назвал эту пару. Они мне понравились, я еще поглазел на них немного из темноты и ушел в обратную сторону. У каждого свое путешествие в ночи.