*******************************************************************
Так я почувствовал, что умру, в первые мгновения осознание даже взбодрило, собрало во мне все немногие силы. У меня есть еще целый день, это же невыносимо много. К ночи воодушевление сменилось страхом, а еще злостной обидой. Обида на этих двух, которые напились водки в больничном дворе, а теперь спят рядом, их головы не лишатся волос, им не умирать послезавтра, обида на всех кто счастлив сейчас, обида на А, да больше всего на себя. И так жалко себя стало, что я все написал А, просил прийти ко мне. Знал, она не откажет, не из любви, но из жалости придет. К следующему вечеру А пришла, дежурившая у моей палаты мать как раз отлучилась домой на несколько часов перед ночью. На мне была единственная одежда, принесенная из дома матерью, но и она успела пропитаться больничным запахом. Моя растянутая черная кофта с большим капюшоном и спортивные штаны, видок у меня наверно ого-го, еще и лысая синяя голова. Накинул капюшон на голову и наконец, собравшись с духом, вышел в коридор. А стояла вдали, у стойки медсестры, рядом со входом в отделение. Одета она была так, как я ее запомнил: штаны, черная блузка без рукавов, украшенная кружевным воротничком и двумя маленькими пуговицами, а поверх серая шерстяная накидка с длинными рукавами. Лицо её было уставшее и взволнованное, но такое же прекрасное, каким я его помнил, темно-красные губы, распущенные волосы. А еще не заметила меня, а я рассматривал её всю, каждый кусочек, пытаясь глазами вырвать их и навсегда спрятать к себе. Я подошел к ней, слегка притронулся к плечу и молча качнул головой в сторону двери. Я не мог сказать ни слова, но надеялся, что она поймет, как мне хочется немедленно отсюда сбежать, избавиться от следящих глаз медсестер и давящих стен. Мы в одно мгновение оказались на лестнице.
- Нам на втором на другую лестницу, там сразу во двор выйдем. Сейчас красиво и людей нет никого.
Пойдем. – очень тихо и вкрадчиво сказала А.
Как давно я не слышал этот голос, всего одно слово, но оно прозвучало так громко и повторилось угасающим эхом в моей голове. Мы спустились и прошли вдоль аллеи до конца, там стояла одинокая лавка поперек остальных, выстроенных рядами, она была нежно укрыта деревьями и кустами с двух сторон, скрывая сидевших там от незнакомых глаз. Эх, какое было бы идеальное место для молодых и влюбленных, но, к сожалению, молодых и влюбленных тут не бывает. Тут только я и А. До сих пор мы молчали, не проронив ни слова. А села с краю, а я перекинув левую ногу, сел по середине. Мы смотрели друг другу в глаза все еще молча, я снял капюшон, провел руками по голове и от стыда опустил взгляд. Засмеялся, так отрывисто, коротко, почти себе под нос, я всегда так смеялся от неловкости и нервов, наверно ужасно глупо смотрелся я в тот момент. Поднял глаза и увидел ее пристальный взгляд на себе. В нем не было любви, нет, ее точно не осталось, нежности тоже не было, а было холодное, грубое сожаление и брезгливая жалость. Я одним движением придвинулся к ней близко-близко и обнял ее всю, почувствовал секундное напряженное сопротивление всего ее нежного тела, но потом она расслабилась совсем.
Страшно умирать, очень мне страшно умирать,- неизвестно откуда вырвались у меня эти слова, я и не хотел их говорить, но они оказались единственным, что я смог сказать.
Головой я уткнулся в нее и все повторял раз за разом, уже тише: «Страшно умирать.» Я заплакал и пропитывая солью и влагой ее блузку, щекой я чувствовал ее теплую и мягкую грудь. Раньше А всегда заплакала бы в ответ, но теперь все переменилось. А гладила мою шероховатую, бритую голову, будто сильнее прижимая ее к себе и говорила: «Прости…прости…» И как сладостно мне было чувствовать ее жалость, так нужна была только жалость и только от нее. И я знал, что как только она уйдет, я умру.