*******************************************************************
Темно. Открыл глаза – темно. Закрыл – снова темно. Кажется, я дома, да, лежу в своей кровати. Умер я или нет? Вроде живой, а почему я не в больнице? Почему не помню, как А ушла? Схватился за голову, раз, еще раз – волосы тут, там, везде, вся голова в чертовых волосах. Сон, точно, это был сон. Какой же хороший сон, отличный. Взял телефон с тумбочки – 23:11, опять проспал весь день. Голова, кстати, все так же болела, но мысли о смерти успокаивали. Было бы неплохо будь у меня опухоль на самом деле. Только надо успеть дописать свою жалкую книженку, а там и помирать не страшно.
Я давно перешел из жизни в нежизнь, - это сейчас мне четко видно. Будто бы убегаю, скрываюсь от нее, прячусь в тень. Но если я играю прямолинейно и даже банально, то нежизнь коварна и изощренна, она приманивает меня жизнью, усыпляет меня этой страстью и когда я уже полностью уверую, что я человек – она бьет меня под дых так сильно, что я на четвереньках уползаю обратно в тень, в ночь. Фактически я и не человек. Люди не стремятся к жизни, для них это обыденность, они ей живут и изнутри не замечают этот сверкающий поток. Я же, как больное животное, безумно стремящееся к водопою, прорываюсь из тени к сиянию жизни. Моя страсть к жизни преступна, болезненна, она захватывает всего меня, но порой наступают такие моменты, что я сам не знаю к чему именно стремлюсь, гонюсь за какими-то фантомами, а самый главный мой фантом – А, конечно, А. Пускай это и нежизнь, но еще далеко не смерть, до ее непостижимой высоты мне так просто не добраться. Как же я мог возомнить себя достойным писать о смерти, если я не могу написать и строчки правды. Надо позвонить тому мужику. Достал карточку из кармана пальто: «Дубов Анатолий Борисович.» Мне сразу захотелось дать ему какое-то емкое прозвище. Я коверкал слова в голове как мог, пока не прочитал инициалы наоборот. БАД. По-моему, ему подойдет. Набрал в телефоне цифры с карточки, хотел позвонить, остановился. Не буду же я ему ночью звонить, позвоню завтра. Спать не хотелось, а длинная соблазнительная ночь только начиналась. Делать что-либо не было никаких сил, а мысли необратимо возвращали меня туда. Там, в те дни, моя душа дрогнула и разломилась, сломалось моё жалкое, слабое тело вклочья – не специально, а так просто попутно. Четыре года назад я был еще опьянен жизнью и любовью. О, как был я наивен тогда, как был уверен во всем, непоколебим. Тот я еще не умел и не хотел ничего писать. Зачем было тогда писать? Зачем общаться с мертвой бумагой, если у меня был целый мир, миллионы людей, миллионы улыбок и радостей, миллионы волнующих и таких сокровенных слов и все эти миллионы в Ней одной. А теперь только мертвая бумага и неживые слова. Пытаюсь остановить эти воспоминания в голове, я уже знаю как они действуют на меня – рассудок закипает, доводя обезумевшее тело до припадка, но не может же человек остановить цунами? Беру тетрадь и начинаю записывать эти воспоминания. Почему я ни разу раньше не додумался это записать?
*******************************************************************Четыре года назад. Я сижу у себя на кухне и смотрю в окно через бинокль в людей на улице, все они мне интересны, я придумываю куда и зачем они идут, воображаю для каждого из них свою собственную жизнь, – это жутко меня увлекает. Уже много дней я не видел А. Я на неё обижен, сейчас уже не могу и вспомнить причину, все тогдашние причины теперь для меня мелки, как бактерии, которых не увидеть без микроскопа. Гордо задрав нос, я жду, когда А осознает свою виноватость передо мной, а я благодетельно прижму её к себе своими огромными мохнатыми лапами и поцелую в лоб. Да, об этом я и думаю, разглядывая людей. Я знаю, что владею ей всей без остатка и буду владеть еще тысячу лет, а может и больше. Тогда это было так ясно для меня, так незыблемо. Я Генри Форд, а она мой главный актив и не один революционер не придет и не поделит ее, не распределит мое безграничное счастье справедливо для всех, только не тогда. Тянулись дни, октябрь, моя игра тянулась вместе с ними, подогревая мои распухающие нервные узлы, как почки на весенних деревьях. Приятно ощущать опасность, поверить в нее девяносто девятью процентами себя, зная, что прав тот один процент. Я помню тот вечер, терпеть было уже невыносимо, я должен был увидеть ее, должен сказать ей всё – игра окончена, я больше не играю, ты победила, только влейся обратно в мои объятья, успокой мои воспаленные девяносто девять процентов. Я встретил ее уже ночью. Мы идем по привычным улицам, почти не смотрим друг на друга, мой один процент еще борется, да он тоже хочет вернуть свои девяносто девять назад, но не хочет проиграть. Сидим на лавке, последняя ставка сделана, пора раскрывать карты. Теперь я уже смотрю в её глаза не отрываясь, они такие расстроенные, но решительные, никогда они не представали передо мной такими. Один взгляд этих совсем новых, чужих мне глаз, давал мне осознание поражения. В ушах звенит и я не хочу слышать то, что я сейчас услышу. Мои девяносто девять процентов ликуют, а один не придумал ничего лучше, чем сражаться до конца, умереть с гранатой в руке, разорвать себя на куски, но не принимать поражение. Зачем? Почему мне вечно мало жизни? Помню, как я потом бродил по городу, темная ночь, людей уже не существовало на улицах. Иду, дома, машины, деревья, редкие прохожие – все они пролетали незамеченными. Много курю. Мне кажется, что от этого легче, но только больше горечи во рту. Вдруг внимание остановилось на мемориальной доске с погибшими героями войны. Я видел ее тысячу раз и ни разу она не вызывала у меня интерес. Теперь же я будто прикован к ней, десятки фотографий героев и под каждой всего пара абзацев. Всю жизнь засунули в пару абзацев.