Вернулся домой просто от усталости. Очень захотелось есть, достал свой складной нож и резал им хлеб, колбасу и жадно ел. Я с восхищением смотрел как оно рассекает все, что встает у него на пути. Я умылся и лег в постель, с удивлением обнаружив, что нож все еще со мной. Я думал теперь о каждом из тех героев, они мужественно отдали свое счастье всему миру, пусть кушает толстый кусок радости, щедро намазанный счастьем тот, кто всю жизнь голодал, а я лежу и не могу свое счастье отдать даже той, которую любил больше всех. Да они заслуживали и абзаца и двух, а я может только строчку: «Родился, пожил, влюбился и умер.» Бритвенно-острое лезвие ножа манило меня. Я нащупал самое мягкое и уязвимое место – впадинку между выступами ключицы у самого основания шеи, приставил к нему край лезвия. Леденящая острота приятно щекотала кожу. Раз, два, три, примерился. Закрыл глаза, поднял руку с ножом на самый верх и без колебаний, со всей силой пустил руку с лезвием к этой впадинке. ma понеслось на меня неотвратимо. Время замерло. Я открыл глаза. Рука была напряженно-согнутой и застыла, остановив лезвие у самой поверхности кожи, не пронзив её, лишь поцарапав. Рука больше не слушалась меня и не разжималась обратно. Второй рукой я вынул нож из своей закостенелой ладони и отбросил его. Я нащупал каплю крови на месте царапины. Это меня отрезвило. Я лежал в кровати и плакал.
Следующие дни прошли в метаниях, между нами случилось «перемирие», и я был воодушевлен. Я запомнил ту ночь, она вселила в меня желание жить, желание сделать все правильно, утвердила мою силу воли. Я был окрылен нашим «перемирием»…о…как силен снова стал мой один процент, он без тени сомнения верил, что все можно исправить. Насколько слепым можно быть, смотря на мир одним процентом, сбрасывая остальные девяносто девять. Там, где я видел «перемирие», где чувствовал счастье,- А чувствовала затянувшийся неприятный разговор, будто мы едем вдвоем в купе и приходится делать вид, что все хорошо, пока не доедешь до своей станции: выйдешь, выдохнешь и поймешь, что больше никогда его не увидишь. Разве мог я это понять своим одним процентом? Чем дольше «перемирие», тем кровопролитнее случается развязка. Мне еще раз дали понять, что это моя станция, пора освободить купе, дальше поезд для меня не едет.
Затем наступили те два дня, а точнее две ночи. Я сидел дома с самого утра и думал…всё – это конец. Я могу это принять, смириться, пережить. Да, да…все постоянно говорят пережить. Пережить – перебороть, пересилить жизнь, разве хоть один человек смог такое? Мы лишь пережевываем пережитое… И вот прошел как-то тот день, мне сейчас даже трудно вспомнить, кажется, я был достаточно спокоен вплоть до вечера, пока меня не захлестнула вновь решимость и воодушевление. Я сел писать письмо. В то время эта идея казалась мне превосходной, мой душевный, искренний порыв должен был все исправить. Письмо…да точно, оно же где-то сохранилось у меня, точнее его черновик. Я стал рыться в столе, разгребая тонны старых бумажек и, действительно, нашел вложенный в одну из тетрадей свернутый вдвое листок. Столько лет прошло, а по коже до сих пор пробегают мурашки. Я даже не могу его теперь прочитать. Однако, та ночь в моей памяти так крепко засела, что ее не вытравить оттуда. Помню, как сейчас, всю ночь я писал это письмо, переписывая вновь и вновь. Не так-то просто разрезать себе ладонь ножом, даже понимая головой, что это не смертельно, инстинкты все равно останавливают тебя. Их надо пересилить, я сделал только небольшой порез; первый раз осознанно ранил своё тело и, на удивление, вместо трусости, я почувствовал в себе мужество. Мне понравился вид моей крови и эта жгучая, пощипывающая боль. Рядом с подписью я оставил жирную кровяную кляксу. Капли крови скрепили мои слова. Запечатав конверт, на лицевой стороне я написал: «Девушке, владеющей моим сердцем.» Наверное, А и сейчас владела бы им, если бы оно у меня осталось. Первые лучи утреннего солнца пробились сквозь окна, рассеивая моё нахлынувшее помешательство. Стараясь обдумать план, я решил, что надо действовать и поехал к ее дому. Прокараулив несколько часов, я наконец встретил её и вручил своё письмо. Её неловкая улыбка, прячущийся от меня взгляд, - ничто не могло меня тогда смутить, ничто не могло сломить мою веру. Ждал весь день ответ от нее: звонка, сообщения, хоть чего-то… но не было ничего. Вновь наступила ночь и безумие, кажется, довело меня. Я собрался, накинул пальто и поехал к ней. Я точно знал где ее искать. Небольшое уютное, можно даже сказать, укромное местечко. А работала там несколько месяцев еще когда мы были вместе. К тому моменту, как я приехал, на улице никого не было, а свет внутри не горел, кажется я опоздал и внутри уже пусто. В расстроенных чувствах я дернул дверь, чтобы убедиться в своей глупости, но к моему собственному удивлению и даже испугу, - она поддалась и с легкостью двинулась мне навстречу. Пожалуй, я бы и не хотел, чтобы эта дверь открылась. Вошел. Мгновения тянулись для меня как вечность, я успевал все обдумать и осмотреть. У барной стойки, в углу, сокрытые темнотой, виднелись две фигуры. На меня никто не обратил внимание, и я прошел дальше в глубь зала, где в тусклом свете лампы смог разглядеть двоих. Два тела прижатых к друг другу укрывались пледом, красные от возбуждения и алкоголя морды вожделенно светились в полутьме. А и ее похититель. Еще шаг и они встрепенулись, стыдливо разлепив свои тела.