— Вы не любите кошек, мистер Уилер? — поинтересовалась Лайла.
— Почему же, Лайла? Я никогда такого не говорил.
— Вам нет нужды говорить. Я точно знаю. Это противоречит вашей натуре. Однако натуру можно и изменить.
Художник нервно рассмеялся:
— Похоже, я не понимаю, о чём вы говорите.
— Похоже, не понимаете, — с придыханием шепнула Лайла.
От этих слов Ханна похолодела. Они прозвучали чуть ли не как угроза.
— Мистеру Уилеру не обязательно писать Яшму. Я просто хочу держать на руках мою милую кисоньку. — Лайла помедлила. — Меня это успокаивает, — твёрдо закончила она.
— Боже мой, Лайла. Что же может беспокоить такую очаровательную юную леди, как вы? — спросил Уилер.
— Я не знаю, — ответила Лайла. — Но ведь многие юные и не столь юные леди страдают от нервов, мистер Уилер. Я томлюсь по тому, чего не могу достигнуть. — Она посмотрела на художника.
«Томится? — Это слово поразило Ханну как молния и словно обожгло её вспышкой раскалённого света. — Она сказала „томится“? Но ведь у неё есть всё! Всё… кроме него!»
Ханна услышала, как мистер Уилер кашлянул.
— Ну что ж, займёмся делом?
— Чтобы мне не пришлось томиться? — Лайла хрипло расхохоталась. На другой день она тоже позировала с кошкой. Напряжение в доме нарастало. Однако в ту минуту Ханна поняла, что «томиться» — самое подходящее слово. Она и сама томилась, но по чему именно? По музыке, которую играла несколько мгновений? Или по неведомому миру, о котором говорила ей та мелодия, что растаяла в ночи, по миру, где ничто не ограничивало движений?
Бурная светская жизнь мистера и миссис Хоули шла своим чередом. Лайла и Кларисса едва ли не каждый день сопровождали их на концерты, чаепития и театральные представления. Званые обеды в доме номер восемнадцать тоже стали устраивать чаще. Лайла неизменно на них присутствовала, и гости, быть может, и не замечали в ней ничего необычного. Однако все в доме знали, что она готова взорваться в любое мгновение. И семья, и прислуга ходила вокруг неё на цыпочках. Миссис Хоули шла на всевозможные уступки. Яшме теперь было позволено находиться в столовой за первым и за вторым завтраком.
Ханна всякий раз старалась побыстрее управиться с делами в комнате Лайлы. У неё больше не случалось таких неприятностей с Яшмой, как в первый вечер: очевидно, кошка признала в ней служанку, которая, как прежде Дотти, приносит ей молоко, а часто и жирные сливки. Но Яшма неизменно провожала Ханну странным взглядом. А когда кошка смотрела на неё, девочке почему-то казалось, что за ней как будто наблюдает сама Лайла.
Судомойка всегда вставала утром раньше всех, а ложилась спать позже всех. Этим вечером Хоули устроили очередной званый обед, и после ухода гостей Ханна долго занималась уборкой. Когда она наконец пошла к себе наверх по чёрной лестнице, было уже далеко за полночь. Дрожащий огонёк масляной лампы едва освещал ей путь. Ханна открыла дверь своей каморки и замерла, сдерживая крик ужаса. В темноте перед ней парили две сверкающих черточки. Тут с кровати что-то поднялось. Яшма выгнула спину, взмахнула хвостом, будто саблей, оскалилась, показывая пару кривых белых клыков, и уставилась на грудь Ханны, туда, где под платьем висел мешочек. У девочки сжалось сердце. Свободной рукой она машинально схватилась за мешочек, и кошка протяжно зашипела — будто на раскалённые угли плеснули водой. «Она хочет мой мешочек!» — осенило Ханну.
Девочка ринулась на кошку, размахивая лампой. По стенам заплясали тени.
— Брысь! Брысь! — Яшма соскочила с кровати, бросилась вон из комнаты и исчезла в темноте коридора. Ханна ещё долго стояла в дверях, тяжело дыша и пытаясь унять бешено колотящееся сердце.
Всю ночь она не смыкала глаз, наблюдая, как мрак за окном постепенно сменяется предрассветной мглой. Наконец девочка встала, задолго до положенного часа, и принялась за утренние дела. Но весь день её как будто преследовало ужасное кошачье шипение. Лишь в музыкальной комнате Ханна его не слышала. Едва она шагнула в уютное помещение, залитое майским солнцем, как в её памяти ожили ласковые звуки арфы. Всякий раз, как девочка заходила в музыкальную комнату, её тянуло прикоснуться к струнам. Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд.
— М-м-мистер Уилер! Что вы тут делаете?
— Я мог бы спросить тебя о том же.
— Я каждый день прихожу сюда разжечь камин и вытереть пыль.
— Но ведь сейчас и так тепло. Неужели обязательно разжигать камин в такой чудесный весенний день?
Ханна не нашла что ответить. Художник шагнул в её сторону.