— Я слушаю, повелитель.
— Ярлык на великое княженье вручишь Михаилу и скажи ему, что, мол, я недоволен, что рязанский князь томится в порубе. Пусть освободит его.
— Но он же в Москве у Юрия.
— Вот-вот. Раз станет великим князем Михаил, пусть прикажет своему голдовнику Юрию освободить рязанца. Хе-хе-хе. Интересно, как он его послушает.
— А Юрию что сказать?
А Юрию дай ярлык на Москву лишь и скажи, мол, Михаил больше его выход обещал, чтоб знал, что великий ярлык штука недешёвая.
— Когда вручить прикажешь?
— Не спеши. Пусть недельку ещё погрызутся. Может, глядишь, что ещё учудят. Потешат нас.
Тохта знал своё дело: обязательно надо ссорить русских князей, никому не давая усиливаться. Сильный князь опасен, ещё, чего доброго, и выход платить откажется.
Через три дня Тохта отправился со своими нукерами охотиться на лебедей, а ещё через несколько дней Таитемир пригласил к себе Михаила Ярославича и торжественно произнёс:
— Князь Михаил, наш повелитель великий хан Золотой Орды Тохта жалует тебе ярлык на великое княжество над Русью и надеется, что ты установишь там мир и любовь. Великий хан недоволен, что ваш брат Константин Рязанский томится в порубе.
— Но это в Москве, Таитемир. Не у меня.
— Великий хан знает об этом. Он велел передать тебе, что надеется: ты, став великим князем, освободишь брата своего, вернёшь ему отний стол.
— Я постараюсь, Таитемир, — сказал Михаил Ярославич, принимая ярлык — грамоту с золотой печатью.
Он был доволен, что наконец-то восторжествовала справедливость, а главное, Тохта, в сущности, повелел ему прищемить хвост этому московскому сопляку.
«Ну, держись, Юрий Данилович!»
2. МОСКВУ НА ЩИТ!
Великокняжеский стол находился в стольном граде Владимире, там же, где была и митрополичья кафедра. Прямо из Орды Михаил Ярославич направился во Владимир, дабы получить благословение митрополита и утвердиться на великом столе. И первое, что он сделал, — посетил Рождественский монастырь и в церкви Пречистой Богородицы благословил на служение отчине, перекрестил и дал приложиться к восковой ручке своей.
Глядя на митрополита, с горечью думал Михаил Ярославич: «А ведь не жилец он, нет, не жилец», и, гоня от себя мысль грешную, шептал опять же: «Прости меня, Господи».
Из Владимира в Тверь ехал князь Михаил по первопутку в санях вместе с милостником Сысоем, гриди скакали вершними следом. Ехал князь с просветлённой, словно омытой святой водой душой, умиротворённый и благостный. И встреча с милой сердцу женой Анной Дмитриевной и сыновьями Дмитрием и Александром, за его полугодовое отсутствие изрядно подросшими, — всё отвечало его приподнятому настроению и счастливому окончанию важного дела — он вокняжился.
Но первая же новость, сообщённая Александром Марковичем, безжалостно сбросила его с высоты на грешную землю.
— Убит Акинф.
— Как? Где? Кем?
Александр Маркович, кая себя последними словами, поведал князю эту печальную историю, сообщённую ему самовидцами, до самого конца, до отрубленной головы.
— Это я виноват, князь, только я, — сказал Александр Маркович, — что позволил ему идти на Переяславль.
— Не кай себя, Александр Маркович, ты ни при чём. Так Богу было угодно. Велик ли урон понёс полк?
— Немалый, Михаил Ярославич, едва ли половина воротилась оттуда.
— А Давыд?
— Тоже погиб.
— Иван с Фёдором?
— Эти уцелели.
— Позови их.
Братья Иван и Фёдор Акинфовичи пришли, стали в дверях, скинув шапки, имея вид виноватых нашкодивших отроков.
— Садитесь, — кивнул князь на лавку.
Прошли, отчего-то ступая на цыпочках, словно разбудить кого-то боясь, сели.
— Ну что, молодцы, не уберегли батюшку?
— Не уберегли, князь, — в один голос согласились братья.
— Как же так случилось-то? А?
— Дык вот, — начал Иван, —он нас послал в зажитье, а сам, значит, остался... А тут москвичи сзаду... А я ему, батюшке-то... как чуяло сердце-то, говорил надысь: надо бы дозоры в тыл послать. А он грит: не надо, князь, грит, в Орде, нечего, грит, бояться... А оно вишь как обернулось...
— Да, — вздохнул князь, — обернулось бедой. Жалко. Очень жалко Акинфа, такой воевода и так оплошал.
Михаил встал, стукая кулаком в ладонь, заходил туда-сюда по горнице, думая о чём-то. Наконец молвил: