— Здравствуй, князь, — сказал коротко, едва кивнув.
— Здравствуй, Юрий. Садитесь, — указал на лавку Михаил.
Когда боярин и князь уселись, Михаил Ярославич, кашлянув, заговорил:
— Князь Юрий, исполняя приказ хана Тохты, я требую выдать мне князя Константина Романовича.
— Зачем? — спросил Юрий, прищуря глаза.
— Затем, чтобы вернуть его на законное место, на рязанский стол.
Повисла долгая пауза. Князь Михаил видел, что это требование застало Юрия врасплох, он не был готов к нему. И не мог даже посоветоваться с боярином, которого наверняка пригласил для этого.
— Я не могу его тебе вернуть, князь Михаил, — наконец вымолвил он.
— Почему?
— Дело в том, что он умер.
— Когда?
— Вчера.
«Врёт, сволочь, врёт», — подумал князь Михаил, а вслух сказал:
— Как же так? Жил-жил, ещё с твоим отцом в шахматы играл — и вдруг помер? У тебя помер. А?
— Но я могу представить тебе его тело.
«И ведь представит, гад, обязательно представит».
— Нет. Не надо, — выдавил Михаил, понимая, что, настаивая на выдаче князя (тела его), он обречёт его на гибель.
«Обыграл, опять обыграл меня сопляк».
— Теперь ещё вот что. Под Переяславлем был убит мой боярин, воевода Акинф.
— Он был и моим боярином, — заметил с усмешкой Юрий.
— Над его телом надругались, срубили ему голову, взоткнули на копьё. Ты должен выдать мне его убийцу.
— Но, князь, это война. Акинф пришёл под Переяславль не в цацки бавиться, а тоже убивать. А получилось наоборот. О каком убийце может идти речь? Сражение шло на равных: кто кого. И потом, где я найду теперь его убийцу? Смешно даже.
Юрий знал, что убийца Акинфа сидит с ним рядом, даже локтем касается его, но чтоб выдать Родиона?
Михаил понимал, что и здесь он проигрывает, ведь, в сущности, «мальчишка» прав, война есть война и Акинф сам пришёл и нашёл свой конец, его никто не гнал туда. Сам, всё сам.
— Хорошо, — сказал Михаил, давая возможность к отступлению и себе и гостю. — Ты опроси всё же своих гридей. Можешь?
— Конечно, могу.
— Может, кто-то видел, как и кто убил Акинфа?
— Я сегодня же узнаю, — сказал Юрий с такой уверенностью, словно убийца уже у него в кармане. — И завтра представлю его тебе. Делай с ним что хочешь.
Михаил Ярославич кивал головой, отлично понимая, что никого он не представит. Обиднее всего было, что и «мальчишка» видит его проигрыш и, видимо, в душе торжествует победу.
Едва Юрий вошёл в детинец, как тут же подозвал к себе Романца.
— Возьми с собой Иванца, и идите в поруб, где садит князь Константин, прикончите его.
— Зарезать?
— Нет. Чтоб никаких следов, как бы умер своей смертью. Может, завтра Михаилу захочется убедиться в его смерти?
— Хорошо, князь. Мы подумаем.
— Нечего думать, дурак! Чтоб через час доложил мне о сделанном. Иди.
Князь Константин Романович сидел в порубе-тюрьме, пристроенном к стене на спуске к реке недалеко от Тимофеевских ворот. Посадили его туда вскоре после смерти Данилы Александровича и словно забыли. Раз в день старик приносил ему скудную пищу, обычно хлеб с водой, лишь иногда баловал горячим варевом. Вместо постели на пол темницы был брошен ворох соломы. Когда начались холода, старик сторож принёс и бросил ему драный овчинный тулупчик с валенками.
— Оболокайся, а то заколеешь, — пробурчал дед.
Если летом вверху через продух, прорубленный вполдерева, чуть-чуть брезжил свет, то зимой продух заткнули сеном, дабы сохранять тепло в неотопляемом порубе, и поэтому здесь было совсем темно. Лишь когда приходил старик и открывал дверь, виделся узнику в эти мгновения дневной свет.
— Как там? — спрашивал князь Константин.
— Ничего хорошего, князь, — отвечал старик, считая, что это хоть как-то утешит высокого сидельца, мол, здесь плохо, но и на воле «ничего хорошего».
Когда на забороле началась беготня, какие-то крики, всё это доносилось и до заточника, поскольку поруб был прирублен к внешней стене крепости. И он спросил вошедшего сторожа:
— Что там случилось, дедушка?
— Осадили нас.
— Кто?
— Тверской князь Михаил Ярославич.
Эта новость обрадовала узника. «Господи, пусть падёт Москва, — с жаром молился он. — Пусть её возьмёт Михаил. Господи, пособи ему». Константин понимал, что с падением Москвы хоть как-то изменится его судьба. Не важно как, но лишь бы изменилась.