— Если вокняжусь в Брянске, сделаю тебя, Фалалей, тысяцким.
Сотский промолчал, лишь хмыкнув, пожал плечами.
— Что? Не потянешь? — спросил Святослав.
— Отчего не потянуть?
— А что хмыкаешь?
— Так ведь я тать, Святослав Глебович.
— Ну и что? Вчера был тать, нынче сотский, сотня тебя слушается и даже боится. Значит, ты муж с головой. Почему бы завтра тебе в тысяцкие не выйти?
— Так из мизинных же я, Святослав Глебович.
— В Москве был мизинным, в Брянск войдёшь вятшим.
И опять ночью под ухом князя зудел Квач:
— Это ж надо — татя в тысяцкие.
— Помолчи, Гаврила, я знаю, что делаю.
Святослав Глебович понимал, что с таким полком, какой он ведёт в Брянск, город в открытом бою не взять. Значит, нужна какая-то хитрость, на которую более всего и способен тать.
Поэтому на следующий день вечером, удалив всех от своего костра, даже и Квача, князь остался у огня с Фалалеем.
— Хочу с тобой посоветоваться, Фалалей. Мне нужно занять брянский стол как можно тише, не проливая крови.
— А кто там сейчас?
— Там сидит мой племянник, Василий Александрович. Сам понимаешь, это не дело — у племянника стол, а дядя в изгоях.
— Конечно, несправедливо, — согласился Фалалей.
— Мне надо как-то мирно попросить его уйти из Брянска. Уйти по-хорошему.
— Ну, по-хорошему он вряд ли уйдёт, Святослав Глебович. Придётся его силой вывезти.
— Ну, силой так силой, но чтоб ни-ни, ни един волос с его головы чтоб.
— Что ты, Святослав Глебович, рази я не понимаю.
— Но как это сделать?
— А сделаем так, Святослав Глебович, — сказал Фалалей и наклонился к костру. — У нас мясо, кажись, подгорело.
Жарившееся на костре мясо, за которым обычно следил Гаврила, на этот раз оставшись без присмотра, и впрямь крепко подгорело. Однако, выхватив его из огня, князь и сотский ели и такое, продолжая разговор. Впрочем, на этот раз говорил Фалалей, посвящая князя в план захвата города, и получалось у него очень даже красиво.
— А получится так? — усомнился князь, выслушав до конца сотского. — Уж больно складно у тебя.
— Получится, Святослав Глебович, если все будут точно исполнять то, что я сказал.
— Я предупрежу всех об этом. Но и ты ж скажи своим, что в город мы приходим хозяевами, не завоевателями, чтоб не вздумали грабить людей. Возьму казну, всех оделю, как обещано.
— Не будут, Святослав Глебович, кого первого замечу, сам повешу. Они у меня вот где. — И Фалалей показал сжатый кулак.
— И я своё слово помню, будешь тысяцким в Брянске, — пообещал князь Святослав.
На том и разошлись.
Примерно за три поприща до Брянска обоз остановился, и Фалалей сам стал вооружать свою сотню. Увы, оружие, отпущенное московским князем дружине Святослава Глебовича, не отличалось разнообразием и остротой. В основном это были копья-сулицы с уже поржавевшими, затупленными наконечниками, несколько мечей, тоже в запущенном виде, две татарские сабли, пяток палиц и с десяток луков без колчанов, несколько щитов и ни одной кольчуги. Видимо, всё это было когда-то собрано на поле боя, где-то валялось и наконец было щедро подарено Юрием Даниловичем своему пленнику, бывшему можайскому князю.
— Нежирно, — сказал Фалалей, подойдя к князю. — Ну да дарёному коню в зубы не смотрят.
— Что ж ты не смотрел? — пенял Святослав Квачу.
— А что было смотреть? Сказали: здесь оружие, закрыли шкурами от дождя, мол. Езжайте, пока не передумали. Сам знаешь, как из Москвы спешили.
— Ладно, — сказал Фалалей, — всё равно оно нам не должно понадобиться. Я еду, Святослав Глебович, как договорились. Ворота возьму, выброшу белый стяг.
— Только, пожалуйста, без крови, Фалалей.
— Я ж обещал, Святослав Глебович. Всё будет тихо-мирно.
С приворотной вежи сторожа увидели, как из лесу выехала телега, к которой была привязана целая связка пленных, сопровождаемая оружными воинами. Один из них, щёлкая ремённым кнутом, поторапливал несчастных:
— А ну-у, пошевеливайтесь, скоты!
— Кто это, Федот? — спросил один сторож другого.
— Ты что? Слепой? Полон ведут. Наверно, збродней половили в лесах. А то ить проезду от их нет.
Сторожа все высыпали к воротам, с любопытством смотрели на подымающуюся в гору процессию. Не каждый день пленных пригоняют. Переговаривались:
— Ты гля, хари-то вроде христианские, не поганские.