Выпили по чарке, хозяин сразу начал наливать по второй. Юрий понял, что все ждут его слова.
— Ну что, Родион Несторович, я рад, что ты пустил на Москве крепкие корни и уже на рати успел доказать преданность нашему дому и что, глядя на тебя, потянулись к нам другие бояре из Киева. Чем больше прибудет к нам таких людей, как ты, тем сильнее будет наша Москва. Уже сегодня, опираясь на таких людей, как ты, Родион Несторович, я могу справиться с любым княжеством, которое захочет потягаться с Москвой.
— Я подумал, Юрий Данилович, что теперь никто того не захочет, — ввернул словцо Родион.
— Есть некие, которым неймётся нас копьецом пощекотать. Есть, — сказал Юрий Данилович, опрокидывая в рот очередную чарку.
После третьей чарки князь высказал пожелание музыку послушать.
— Счас будут лицедеи, — с готовностью отозвался хозяин. — Михайла, зови.
— У тебя, никак, и лицедеи свои? — удивился князь.
— Да нет, Юрий Данилович, то мой конюх и тесляр выкомаривают.
Явились музыканты, один с двенадцатиструнной кобзой, а второй с ложками.
— А ну, вдарьте мою, — приказал Родион.
Грянули струны кобзы, ложечник запел:
После песни князь взглянул испытующе на взгрустнувшего Родиона, спросил:
— Уж не скучаешь ли по Киеву, Родион Несторович?
— Скучаю, князь, — вздохнул боярин. — Но того уж нет там, о котором песня пелась. Нет. После Батыя всё ещё не оправился город. Да и вряд ли оправится, покою там никакого от поганых. Митрополит не зря ж утёк во Владимир. А ну, хлопцы, плясовую.
Музыканты заиграли плясовую, откуда-то как чёрт из-под лавки выскочил лихой плясун и так затопал, что половицы заходили ходуном, на столе чарки закачались.
Князь не заметил, когда из-за стола исчез его милостник Романец. Потом пили ещё. Захмелевший князь угощал музыкантов. Они исполняли ещё песни, и грустные и весёлые.
Начало темнеть, и слуги внесли два трёхсвечных шандала, установили меж блюд на столе. Веселье продолжалось.
— Я выйду по нужде, — шепнул в ухо князю Протасий, поднимаясь из-за стола.
— Глянь там, куда Романец пропал.
— Хорошо.
Тысяцкого долго не было, а когда появился в дверях, поманил к себе князя, чтобы сказать что-то.
Тот вылез из-за стола, кивнув музыкантам, чтоб продолжали, подошёл к тысяцкому.
— Худо, Юрий Данилович, — зашептал Протасий. — Романец какую-то девку сильничает за поварней.
— Да ты что?
— Ей-богу.
— И ты не вступился?
— Так там уже того... вершится, что мне его, за яйца стягивать?
— Тьфу. Ну, я ему покажу, — разозлился князь. — Иди за стол, я тоже вроде до ветру отлучусь. Ну, я ему покажу в гостях гадить.
Юрий Данилович вышел на крыльцо. С звёздного неба улыбался молодой месяц, пытаясь хоть чуть осветить притихшую землю. Князь решительно направился к поварне и посреди двора столкнулся с Романцом.
— Ты?
— Я, — отвечал милостник.
— Где был?
— Ну это... справил нужду и... это...
— Не ври, стервец, — ухватил князь его за грудки. — Ты что ж, сукин сын, пришёл в гости, а сам сильничать?
— Я не сильничал, Юрий Данилович.
— Как не сильничал, когда тебя только что Протасий видел на девке.
— Но она сама... Ей-ей, сама, по обоюдному согласию. Ей-ей, Юрий Данилович.
— Я тебе, стервец, всыплю по-обоюдному. Иди за стол. Ну! Погоди, я отолью, вместе пойдём.
Князь прямо посреди двора справил малую нужду, поглядел на месяц. Романец стоял переминаясь. Юрий спросил:
— Как девка-то?
— У-у, — обрадовался Романец смене настроения господина. — Ягодка, ей-ей, Юрий Данилович.
— А если я тебя женю на этой «ягодке»?
— А можно?
— А чего ж нельзя-то. Спортил девку, надо покрыть грех.
— Не, Юрий Данилович, она уж распочатая была. Она мне ещё днём мигнула. Я ж говорю, всё по согласию.
— Так женишься али нет?
— Если можно, то беспременно, Юрий Данилович, но она из рабынь, говорит.
— Значит, купим. Как её звать?