Но митрополит неожиданно согласился с ханом:
— Ты прав, великий хан, есть и такие лукавцы. Не бывает же стада без паршивой овцы, ты это лучше меня знаешь.
— Хэх, — усмехнулся вполне удовлетворённо хан. — И ты, выходит, прав, владыка Пётр.
— Выходит так, великий хан.
Они возвращались от хана к своей кибитке, отведённой им татарами, если и не в восторге от встречи, то вполне удовлетворённые. Хан на прощанье подтвердил их высокие права, пригласил на завтрашний почестной пир. Чего ещё надо?
— Ну, как он тебе показался, владыка?
— Не дурак. Стелет мягко пока, — вздохнул митрополит.
Князь Михаил засмеялся:
— Уж не хочешь ли сказать, что жёстко спать будет?
— Вполне, сын мой, вполне. Очень уж он за Измаила цеплялся.
— Кстати, ты его действительно смещаешь из-за старости?
— Кабы так, Михаил Ярославич. Не из русских он. Слаб в вере. Говорят, «Отче наш» так коверкает, что не узнать.
— Так как же он в епископы угодил?
— Не ведаю, сын мой, не ведаю. Но полагаю, Тохта надавил на Максима, Царство ему Небесное, он и благословил неуча на сарайскую епископию.
— Что ж ты так хану не сказал?
— Эге, сын мой, у Измаила-то корни поганские, хан бы воспринял это как оскорбление его народа. Нельзя так, нельзя.
— Выходит, ты лукавил, святый отче?
— Выходит, — вздохнул Пётр и перекрестился. — Бог простит меня, блага ради согрешил.
12. НОВГОРОДСКИЕ ШАТАНИЯ
Поздно вечером на Городище приехали посадник Михаил Климович с Игнатом Веском. Прошли в горницу к наместнику, запёрлись у него, велели одному из воинов никого не пускать даже близко к двери. И однако, несмотря на принятые меры против подслушивания, разговор начали едва ли не шёпотом.
— Худо дело, Фёдор Акинфович, — молвил посадник. — Сказывал тебе: не жми на славян, сорвутся. Вот, пожалуйста, вчера вече было, на тебя жалоб воз.
— За что?
— А то не знаешь? Ты выход трясёшь, а в городе бездомных тьма.
— Но Орде чхать на наших бездомных, им выход давай.
— Орде, может, и чхать, но ты этим ставишь палки в колеса великому князю, Фёдор.
— Я?! — ахнул наместник. — Я — палки в колеса Михаилу Ярославичу?
— Именно ему, Фёдор Акинфович. Именно Михаилу Ярославичу.
— Да князь Михаил благодетель нашей семьи, да я за него...
— Верю, что за него ты живота не пожалеешь. Но что ему пользы от этого? Ему нужно, чтоб город его сторону держал, а из-за тебя славяне уже готовятся ему путь указать.
— Из-за меня?
— Да, из-за тебя, Фёдор. Не забывай, ты наместник его. Ты отступился, а спрос с него, с князя Михаила.
— Ну а ты-то, вы-то были на вече?
— Были.
— И не вступились?
— Фёдор, ты что, вчера родился? Я ведь тоже поставлен Михаилом, кто ж меня слушать будет? Беек вон высунулся, так его чуть не побили.
— Да. Дело сурьёзное, — поддакнул Игнат, — замятней пахнет.
— А кто мутит-то? Есть же заводилы?
— А как же. Старые посадники Михаил Павшинич, Юрий Мишинич, да и Душилович с закрытым ртом не сидел.
— Так повязать их — и в поруб.
— Ты что, Фёдор? Спятил? Это ж всё равно что горящую лучину в бересту кинуть.
— Но что ж делать?
— Я ж тебе говорю, надо было меня слушать. Тут треть города выгорела, а ты со сборами этими. И потом, кто-то видел, как ты на Торге жене украшение покупал.
— Но я на свои деньги.
— А славяне считают, что на ихние.
— Но ей-богу, на свои брал.
— Теперь иди доказывай. В общем, знай, Фёдор, против Михаила Ярославича здесь теперь крепкий круг вятших подымается.
— А мизинные?
— Мизинные никуда не денутся. Пойдут за ними, хлеб-то у богатых. А за хлеб ныне люди на любой грех готовы.
— Что же делать? Михаил Ярославич в Орде.
— Вот-вот. Он в Орде, а Юрий-то Данилович в Москве.
— Ну и что?
— А то, что они хотят его на стол звать.
— Как? Ведь Новгород испокон за великим князем был.
— Был, да как бы не сплыл, Федя. Новгород всегда старался вольным в князьях быть.
— Но что им плохого сделал князь Михаил Ярославич?
— Невский вон сделал славянам одно хорошее, и то выгоняли. Так что не ищи, Фёдор Акинфович, причину, которую сам створил.
— Михаил Климович, ты меня обижаешь.
— Не время обижаться, Федя. Не время. На всякий случай готов будь.