В Торжке купили свежих коней для князя и на них приладили носилки, на которых и доставили его в Тверь, уже почти выздоровевшего, но сильно ослабшего за время болезни. Даже на крыльцо Михаил Ярославич поднимался, опираясь на Сысоя.
— Ну вот, а ты собирался помирать, — ворчал добродушно милостник. — Ещё поживём, Ярославич, потопчем земельку. А помирать всегда успеем.
21. ЗЯТЬ УЗБЕКА
Прошла неделя, другая, месяц наконец, а о решении хана в отношении Юрия Даниловича так ничего и не было слышно.
— Может, забыли обо мне? — размышлял вслух князь.
— Это скорее твои подарки подействовали, — говорила Стюрка.
— Возможно, возможно, — соглашался Юрий.
Сразу же после той памятной первой встречи с Узбеком и его женой князь, воротившись, отправил ханше целый мешок собольих «сорочек», наказав Романцу:
— Так и скажи, мол, князь Юрий Данилович кланяется ей и благодарит от чистого сердца.
— За что благодарит-то? — спросил Романец.
— Она знает за что. Главное, не забудь так сказать: кланяется и благодарит.
Романец исполнил приказ, правда едва не испортив всё дело ошибкой, которую вовремя заметил и на ходу исправил. Явился сперва к кибитке не ханши, а сестры хана. Попробуй различи их: обе кибитки снаружи белые, обе изукрашены мудреными красными загогулинами из шерстяной ткани. Хорошо, достало ума спросить слугу:
— Здесь живёт жена хана?
На что тот ответил:
— Здесь живёт Кончака, сестра Узбека.
Романца аж пот прошиб от такого открытия. Ведь не подвернись слуга этой самой Кончаки, он бы вывалил соболей перед этой девчонкой, а не перед ханшей.
О своей ошибке он ничего не сказал князю: отдал, и всё.
— Сказал?
— Сказал, как велено было.
— А что она?
— Ну что она? Конечно, обрадовалась. Баба есть баба, хотя и ханша.
— Что-нибудь сказала?
— Сказала.
— Что?
— Передай, мол, князю, что он хороший человек.
Вот эти слова ханши «хороший человек» несколько ободрили Юрия Даниловича.
«Эх, если б она ещё Узбеку дунула в уши эти слова. Впрочем, лучше не надо. Ещё, чего доброго, возревнует да и велит «хорошему человеку» «секим башка» сделать. От этих поганых всё ждать можно».
Меж тем они постепенно втягивались в татарский образ жизни. Стюрка вспомнила свои поварские навыки, стала готовить на огне пищу и даже стряпать хлебы и просяные лепёшки. Романец с Иванцом стали основными добытчиками; они ходили на базар, покупали крупу, муку, мясо. Однако первым же мясом, принесённым ими с базара, возмутилась Стюрка:
— Вы что мне дохлятину принесли? Что, ослепли?
— Но татары ж берут.
— Татары и сусликов жрут. Вы что, не видите, кровь не спущена, мясо-то чёрное аж.
Отправилась сама Стюрка на базар, но мяса свежезарезанного животного не нашла. Татары-продавцы удивлялись:
— Зачем резать, если сам падал, сам помирал?
Варить суп из «сам помирал» Стюрка наотрез отказалась, и князь поддержал её:
— Им, поганым, можно, нам, христианам, нельзя.
Варила Стюрка просяные супы, иногда уху из рыбы, добытой Романцом в протоке или купленной у рыбаков. Иногда перепадали утки, гуси, подстреленные в камышах. Но видимо, все страдали из-за отсутствия мяса. Наконец князь не выдержал:
— Да купите вы, в конце концов, живого барана.
— И правда, — обрадовался Романец, — как мы сразу не догадались?
Купили барана, сами зарезали, разделали, однако мясо оказалось вонючим.
— Дураки, — ругалась Стюрка. — Вы же неподложенного барана купили. Овцу надо было.
Ничего не попишешь, съели и такого, вонючего, — всё же не дохлятина.
Приспело время трогаться в путь, уходить от зимы на юг. Алчедай, добрая душа, пригнал к их кибитке двадцать быков, не за так, конечно, за хорошую плату. Показал, как запрягать надо: в два ряда, по десять быков в ряду.
— Ты будешь погонять их, — сказал Спорке.
— Почему я? — удивилась Стюрка. — Мужики ж есть.
— У нас женщины кибитками правят, — отвечал твёрдо Алчедай. — У мужчин свои заботы есть.
Юрий Данилович отозвал татарина в сторону, чтоб никто не подслушал их, спросил: