Вопрос этот застал московского князя врасплох, он ведь так и не привёз тело жены из Твери, хотя оттуда сообщали, что можно взять прах Агафьи в любое время. После убийства тверского посла Юрий опасался такого ответного шага от Михаила. Бог с ней, с Агафьей. А оно, вишь, как повернулось.
— Я... Я хотел похоронить её на Москве, но Михаил отказал... не отдал её, — промямлил Юрий, и это свалив на тверского князя.
— Ну что ж, приедет, спросим, — сказал хан. — Строго спросим.
Возвращались они от хана в плохом расположении духа. Зашли в кибитку к Кавгадыю, сели на кошму. Им по требованию хозяина принесли варёного мяса и корчагу просяного вина с кружками. Выпили, поели. От вина вроде полегчало.
— Кавгадый, ты мне друг?
— Да, друг. А что?
— Вели им выйти всем. — Юрий кивнул на слуг.
— Ступайте, — небрежно отмахнул кистью Кавгадый. — Все, все. И ты тоже, — приказал даже своей тихой жене.
Когда они остались одни, Юрий Данилович, понизив голос, сказал:
— Если Михаил приедет, он всё же повернёт в свою пользу.
— Это верно, — согласился татарин, со смаком высасывая из кости мозг. — Он перед ханом может опозорить нас. Но Агафья-то у него умерла, тут-то он не отвертится.
— Агафья-то умерла у него. Но я ведь должен был взять её и похоронить в Москве.
— Но он же не отдал её тебе.
— Я её не просил у него, Кавгадый.
— Как? — удивился татарин. — Почему?
— Ну, так уж получилось. Долго объяснять.
— Так где ж её похоронили?
— В Ростове.
— В Ростове? Почему?
— А ростовский князь Василий Константинович приехал в Тверь за своими пленными дружинниками. Ему Михаил и отдал гроб с Агафьей, да ещё и сказал: это жена твоего союзника, может, к тебе-то он приедет за ней, не побоится.
— А ты не поехал?
— Некогда было. Да и князь Василий сразу отпел её в церкви Пресвятой Богородицы, там и положил.
— Да. Хану это не понравится, — сказал Кавгадый и стал наполнять вином кружки. — Очень не понравится, Юрий. Твою жену хоронит другой. Худо, брат.
— Надо что-то придумать, Кавгадый.
— Что придумаешь? — осклабился татарин.
— Ну... понимаешь, чтоб Михаил не приехал сюда, в Сарай. Понимаешь?
— Что ж тут не понять. И мне его приезд навредит. Он же скажет хану, что и я бежал от него, как заяц от орла. Это ж позор — татарин бежит от русского князя.
— Ну вот, и тебе его появление не в ноздрю. Что-то надо делать.
— Давай сперва выпьем, а там решим.
Они выпили ещё по кружке, взяли опять по куску варёного мяса.
— Как ты думаешь, сколько с ним будет народу?
— С кем?
— Ну, с Михаилом же.
— Я думаю, не более полусотни, — сказал Юрий. — А что?
— А то, что мы его убьём в пути.
— Но как это сделать?
— Хэх, — осклабился Кавгадый и похлопал в ладони. Когда на входе явился слуга, приказал ему: — Позови ко мне Сарыка.
Слуга исчез. Юрий Данилович спросил:
— Кто этот Сарык?
— Мой сотник. Да ты его знаешь. Ну, где он там?
Татарин явился в кибитку, поклонился, спросил:
— Ты звал меня?
— Да, Сарык. Проходи, садись с нами.
Тот не стал чиниться, снял обувь, прошёл, привычно опустился на кошму, подвернув под себя ноги. Кавгадый налил ему вина.
— Пей.
— А вы?
— Мы уже. Ты догоняй нас.
Сарык выпил, взял с блюда руками кость с мясом, стал отрывать зубами, закусывать. Кавгадый заговорил:
— Сарык, ты помнишь, ездил со мной в Тверь к князю Михаилу?
— Помню. А как же? Михаил тогда одарил нас всех.
— Значит, ты не забыл его?
— Нет.
— Тогда слушай меня внимательно. Да перестань грызть. Слушай.
— Я слушаю.
— Скоро он должен выехать сюда, к нам. Он не должен доехать до Орды. Ты понял?
— Что ж тут не понять, — пожал плечами Сарык. — Раз мой господин не хочет этого, значит, не доедет князь Михаил.
— Его поедет звать сюда Ахма. Ты выедешь чуть позже. Постарайся не встретиться с Ахмой.
— Постараюсь.
— Отбери самых надёжных воинов из своей сотни. Смелых, неболтливых.
— Сколько?
— Я думаю, с полсотни хватит. О том, зачем вы едете на Русь, не говори им. Скажешь уже там, на месте.
— Убивать только князя или можно всех?
— Можно только князя. Его обязательно. А с остальными — как получится. Впрочем, в открытую свалку лучше не ввязывайся. Встретишь его, поприветствуешь, скажешь, мол, хан послал вас сопровождать его, чтоб, мол, не обидели их, охранять, мол. А когда ночью все поуснут, вырежьте всех.