— Понимаю, Андрей Александрович, — согласился Юрий. — Но воля покойного... Её же нельзя переступать.
— Я хочу видеть эту крепостную грамоту.
— Но она в Москве.
— Езжай в Москву. Пусть отец твой приезжает сюда, и мы разберёмся. И пусть везёт эту грамоту. Пока не увижу своими глазами, я Переяславль не уступлю. Езжай и скажи Даниле, что я выгнал тебя.
— Но, Андрей Александрович, ты же тоже подписывал в Дмитрове ряд-докончанье. Там же все клялись не покушаться на чужое.
— Мне Переяславль не чужой. Я тут родился и вырос. Это ты чужой здесь, твоя отчина Москва. Отправляйся.
Молодой конюх Романец, седлавший коня для Юрия, негромко молвил ему, подавая повод:
— Юрий Данилович, вся челядь переяславская за тебя стоит и бояре тоже. Гнал бы ты его со двора.
— Он, Романец, великий князь в Русской земле, и мы все в его воле.
— Да знаю я, но надоел он нам как горькая редька. Знаешь, как его в народе дразнят?
— Как?
— Хвост Татарский. Так радовались, что к князю Даниле перешли, а тут его нелёгкая принесла.
— Ничего. Всё уладится. Привезём ему заветную грамоту. Он согласится, куда денется.
Через неделю приехал в Переяславль из Москвы князь Данила Александрович.
— Ну, где твоя грамота? — встретил его вместо приветствия вопросом великий князь.
— Со мной.
— Кажи.
— Покажу, но не ранее чем мы соберём всех послухов, при ком писалась она.
И во дворец были призваны все свидетели — епископ, бояре и даже писчик, писавший грамоту.
И чем более их являлось в горницу князя, тем более мрачнел Андрей Александрович. Наконец процедил сквозь зубы:
— Да у вас, вижу, здесь заговор.
— Окстись, брат, о чём ты говоришь? — сказал князь Данила и, развернув, протянул ему грамоту. — Вот читай, при всех послухах читай завещание Ивана Дмитриевича.
— Почему я должен читать? Что у вас, все неграмотные?
Данила Александрович пожал плечами, вздохнул, обернувшись к свидетелям, спросил:
— Кто прочтёт?
— Давай я, князь, — вызвался писчик.
Однако это не понравилось Андрею Александровичу.
— Пусть прочтёт святый отче, — сказал он.
Данила подал грамоту епископу. Седой иерей принял грамоту и, отстранив её далеко от глаз, прочёл нараспев, как привык читать молитву. Потом не спеша свернул её и подал князю Даниле.
Великий князь, насупив брови, что-то ковырял ногтем в столе и долго молчал, наконец поднял глаза на присутствующих:
— И вы всё подписали?
— Да, — невольно хором отвечали свидетели.
— Ступайте, — махнул рукой Андрей Александрович.
Но когда все ушли, он сказал князю Даниле:
— И всё-таки это не по закону.
— Ты опять за своё, Андрей.
— Как ты не понимаешь, Данька, — вдруг почти со слезой начал Андрей, — я здесь родился. Здесь. Вот на этом самом месте. Вырос. И вдруг является сюда хозяином москвич какой-то. А? Это справедливо?
— Но я же тоже родился здесь.
— А посадил сюда Юрку-сопляка.
— Юрий здесь наместником, пока привыкнет к управлению. Ты же тоже не сидишь сразу и в Городце, и в Нижнем, и в Новгороде, хотя владеешь всеми ими. Тебе этого мало? Так?
— A-а, ни черта ты не понимаешь, Данила.
— Я всё понимаю, Андрей. И считаю, Иван, Царство ему Небесное, правильно рассудил, что Переяславль Москве отказал.
— Кстати, о Новгороде. Им владеть — всё равно что налима голыми руками держать. Того гляди, высклизнет. Сам знаешь. Даже отца выгоняли, хотя он выручал их не раз. Это я к тому, что говоришь, я владею Новгородом.
— Но Городец и Нижний твои же. А Владимир чей? Тоже твой. Почему тебя бесит, что к моей Москве Переяславль присо вокупился?
— Ты так ничего и не понял, — махнул рукой великий князь.
— Я всё понял, Андрей. Всё. Ты хотел бы усилиться того более. А для чего?
И едва удержался, чтоб не спросить: «Татарам больше выход собирать?»
— А ты для чего на Рязань руку протянул? — спросил, в свою очередь, Андрей Александрович. — Вторым Юрием Долгоруким хочешь стать?
— Ну, с Рязанью я хочу союз заключить, — отвечал, несколько смутясь, Данила. В мыслях-то потаённых он хотел бы и Рязань к Москве притянуть, как и Переяславль. Да не получилось по задумке-то: у Рязани хозяин был — Константин Романович. Хоть он вроде в плену в Москве, а всё ж Рязань-то его. Вот если б удалось его уговорить написать такую же грамоту, какую Иван написал, тогда б никто не смог попрекнуть князя Данилу ни в чём. Но упирается князь Константин, боится: «Напишу, а меня тут же и проводят на тот свет».