— Когда?
— Четвёртого марта.
Юрий Данилович огорчённым взором окинул думцев своих, молвил как-то нерешительно:
— Надо бы ехать.
— Надо бы, — вздохнул кто-то из бояр. — Но как город бросать-то, Юрий Данилович? Стена с захода не кончена, а ну налетит кто.
— Но отца-то надо проводить.
— Надо, кто спорит. Но ведь его уж не воротишь. А ну явится опять Андрей Городецкий город под себя брать. И возьмёт ведь без тебя-то. Как пить дать возьмёт. Нас, что ль, слушать будет?
— Возьмёт, возьмёт, — закивали бояре, сидевшие по лавкам.
— Но он же в Орде ныне, — возразил не очень твёрдо Юрий.
— Ныне в Орде, а завтра тутка. Поди угадай, когда явится.
— Не угадать, не угадать, — кивали бороды.
Юрий был молод, усы едва-едва начали пробиваться, бородой ещё и не пахло. Со смертью отца он становился не просто наместником, а князем. Князем переяславским. И кажется, любимым городом-то, хотя и ничем ещё и не проявился, не успел проявиться. Вот только заходную стену крепости взялся обновить, старая-то сгнила уж. Надысь гнильё-то всё сломали, снесли, оголив город, и тут такая новость. Уедешь — что скажут горожане-то? Вот тут и задумаешься. С одной стороны — сыновий долг быть у гроба родителя. С другой — долг князя (уже князь!) — оборона, защита города. Ничего себе защитничек, скажут, велел стену-то развалить, да и сбежал. Не важно, куда и почему, а сбежал же. Ещё и кличку какую позорную приклеют, как вон Андрею «Татарского Хвоста», и уж ничем не отмоешь её, не отскребёшь. Андрей и свеев расколошматил ещё похлеще своего отца, Невского, а всё так и остался Татарским Хвостом. Не отмылся.
Едва сдерживая слёзы по отце (не хватало ещё свою слабость явить!), Юрий молвил гонцу:
— Я напишу грамоту в Москву. Отвезёшь.
— Но мой конь...
— Возьмёшь свежего.
Юрий поднялся и ушёл в другую горницу грамоту писать. Запёрся там, сначала поплакал вдосталь, затем, высморкавшись, засел за грамоту:
«Ваня, бояре не отпускают меня из Переяславля. Боятся. Поэтому не смогу я быть на похоронах отца. Чтоб мне побыть у гроба отцова, надо, чтоб ты приехал и побыл здесь за меня...»
Юрий остановился, умакнул писало в чернила, задумался: «Что проку, что он за меня останется? Мальчишка. Надо, чтоб с ним какой воевода приехал, а то ведь бояре не отпустят меня». И склонился опять над пергаментом:
«...Лучше всего возьми с собой воеводу Фёдора Александровича, с ним будет надёжнее, он воин бывалый. Жду тебя. Князь Юрий».
Отпустив в Москву гонца с грамотой, князь Юрий с удвоенной энергией взялся за ремонт стены. Едва не целыми днями пропадал на стройке, поторапливал городовиков-строителей, и не только устно — часто выставляя им к ужину корчагу-другую хмельного мёда. Древодельцы вполне оценили великодушие молодого князя. На следующий день после выпивки работали ещё старательнее, меж собой говоря: «Хорошего князя нам ныне Бог послал, не дело подводить его».
И когда приехал из Москвы Иван Данилович, стена была закончена, с заборол сметены щепки и стружки, в воротах навешены тяжёлые дубовые полотна. Крепость была готова к встрече неприятеля, если таковой вдруг сыщется на Руси. Конечно, татарский напор она вряд ли выдержит, но от лихого соседа или разбойников вполне оборонит.
Братья удалились в отдельную горницу и даже запёрлись там, не велев их беспокоить.
Тут, оказавшись не на людях, а наедине, они, не стесняясь, поплакали об отце.
— Где положили его? — спросил Юрий, отирая слёзы.
— В соборе Михаила Архангела, там же, где и отпевали.
— Что он говорил перед смертью?
— Наказывал, чтоб мы держались друг за дружку, не ссорились чтобы. Столы поделили.
— Как?
— Тебе велел на Москве сесть, мне — здесь. И младшим где поблизости, в Можайске или Коломне.
— Константина он не выпустил?
— Нет. Не успел. Может, отпустил бы, но не успел.
— И хорошо, что не успел. Раз князь рязанский у нас в полоне, значит, и Коломна наша будет. Только надо его покрепче запереть. Поди, всё во дворце живёт?
— Во дворце.
— Я приеду, в поруб спрячу, а там... А там видно будет.
— Но отец ему союз обещал, крестоцелованием укрепиться звал.
— Ну, то отец, а я цацкаться не стану. Не хватало ещё пленному крест целовать. Александр подрастёт, ему Коломна в аккурат приспеет. А Можайск можно для Бориса расстараться.
— А Афанасию?
— Афоня пусть молоко с губ оближет, рано ему наместничать. Подрастёт, придумаем что-нибудь. Теперь договоримся так, Ваня, переяславцы шибко за меня держатся, поэтому я отъеду как бы временно. Понимаешь? Ну, а ты тут постарайся с ними отношения не портить. Не гладь против шерсти, им это не нравится. И если вдруг Андрей явится, они за тебя горой встанут. Я стены укрепил, думаю, тебе и воевода пока не понадобится.