— Но… это же разорит меня… — едва сумел произнести делец, осознав, что выхода у него нет.
— Да бросьте, у вас останется примерно столько же. Ну, может, чуть меньше. Зато теперь вы будете более разборчивы в выборе советчиков.
— Итак, ваше решение? — подвел итог разговору Алексей. — И поверьте, я еще поступил с вами по-божески. Другой бы просто сожрал вашу лавочку с потрохами.
— Может быть, возможны какие-то варианты?
— Как сказал один британский писатель: "Всё чудесатее и чудесатее… всё страньше и страньше". Конечно есть. Я сейчас ухожу, через полчаса вы уже можете переименовать вашу чудесатую презентацию в поминки по вашей фирме и… и вам. Такой вариант устраивает? Поверьте, для меня ваши пятьдесят миллионов не такая большая сумма, но дело принципа. Я не могу позволить каким-то шалопаям поднимать лапу на меня и мою фирму. Я понятно излагаю? Все, обсуждение закончено. Вы согласны? Да или нет?
— Согласен, — выдавил из себя бизнесмен. Сейчас на него было жалко смотреть, настолько разительно поменялась его внешность. Сейчас в украшенном шарами и шампанским зале стоял совершенно сломленный человек. — Но я могу быть уверен, что документ не?…
— Вы хотите сказать, что документ не получит огласки? — сжалился Алексей. — Обещаю. Мне от этого нет никакой выгоды. Но при условии выполнения всех требований. Скажем, трех дней вам хватит? Тогда прошу прощения, я с удовольствием присоединился бы к вашим гостям, но у меня скоро вылет. Хочу поскорее вернуться обратно в Штаты. Прощайте.
— И да… не наказывайте слишком сильно вашего советчика. Он, конечно, дурак, но когда-то он был моим другом.
— Так это правда? — смирившись с потерей денег, Мирошников немного ожил: — То, что он про вас говорил?
— А откуда я знаю, что он наболтал? — рассмеялся Алексей. — Нельзя верить всему, что говорят, — он сделал паузу и закончил знаменитой цитатой Мюллера: — Мне можно…
Алексей вновь задумчиво смотрел на неузнаваемо изменившиеся улицы Москвы, на чистые, ухоженные тротуары, красиво одетых людей, идущих по ним. Вереницы дорогих машин, сплошным потоком идущих по широкому проспекту, и вдруг ему стало невыносимо жаль покидать этот город. Город, с которым у него было связано столько хорошего.
Откинулся на мягкую подушку сиденья и закрыл глаза, вновь вспомнив годы, проведённые здесь в юности.
Вспоминал, как они гуляли таким же теплым вечером по засыпающей Москве, когда ос решился сказать ей все.
Он хотел сказать ей, что не может без нее жить, что любит, что готов на все. Но вместо этого просто спросил: — Ты согласна стать моей женой?
— Ничего более умного в голову не пришло? Лешка, ты сдурел, мы всего три месяца как знакомы. Ты ведь меня совсем не знаешь. И уже решил сделать предложение? А вдруг я… Ну не знаю, вдруг…
Оля посмотрела на угрюмо уткнувшегося взглядом в асфальт у ее ног Алексея и рассмеялась так задорно, что он вздрогнул.
— Ты сейчас как провинившийся школьник в кабинете у завуча. Нашкодил и ждешь наказания, — произнесла она с нарочитой укоризной, но не выдержала строгого тона: — Да что ты спрашиваешь. Сам ведь знаешь. Конечно согласна. Хоть завтра. И вообще, если бы я только и делала, что ждала, когда ты решишься подойти, наверное, до сих пор бы и не дождалась.
Сейчас он с трудом мог припомнить, что это был за мост, на котором они стояли в тот весенний вечер. И сколько еще потом гуляли по затихающей Москве, но ее взгляд он так и не сумел позабыть. Она, и вправду, любила его. И он твердо знал, что это навсегда. Что она его судьба. Он познакомился с ее матерью, привел Олю в гости к своим родителям. Тогда он даже представить не мог, что всего через месяц услышит от нее жестокие и обидные слова:
— Не приходи больше. Никогда. Опротивел. И про свадьбу забудь. Тоже мне, жених. Раскатал губу. Да у меня уже есть жених. И не тебе чета. И все у него в шоколаде. А кто ты? Нищий студент. Давай… топай, — она говорила и говорила еще что-то, стараясь словами побольнее ударить его.
А он смотрел на нее и не мог поверить, что это всерьез. И, странное дело, не чувствовал ни злости, ни обиды. Такая красивая, родная, она не могла говорить это всерьез. Наверное, сейчас рассмеется своим задорным смехом, и наваждение исчезнет. И все будет по-прежнему. Но ничего не исчезло.
Она вдруг замолчала. Всмотрелась в его лицо, и произнесла тихим решительным шепотом: — Пошел вон. Слышишь. Пошел вон.
И он не выдержал. Закрыл дверь и ушел. Поклялся себе, что никогда больше не подойдет и не позвонит ей. И не вспомнит.
А через неделю начались сборы. Потом закружило. Навалилось столько всего нового и интересного, что понемногу растаяла нанесенная ему обида. Иногда только он вспоминал ее глаза, губы, волосы. И искренне жалел, что не пошел, как и собирался, на стажировку в МИД.