Энак отвечает ей улыбкой, но она не достигает его золотистых глаз.
— Повязка на его ране пахнет красной бримсоновой травой, и это то, что умеют использовать только Тигландеры. Он бы не счел необходимым обращаться за лечением такой маленькой царапины, потому что обычно на нем все заживает, как на собаке, поэтому предполагаю, что вы убедили его сделать это. — Здоровяк фыркает. — Обычно он появляется здесь только тогда, когда близок к смерти. Я впечатлен. Думал, что никто не сможет убедить Змея, Который Ходит Между Мирами, что-нибудь сделать.
— Почти уверена, что Кайм не делает ничего такого, чего бы ни хотел, независимо от того, участвую я в этом или нет, — огрызается Амали в ответ. Она не боится Энака Моктаула, целителя-полуиншади, который вселяет страх даже в самых жестоких норхадианских пиратов.
Особенно там, где замешана ты, любовь моя.
— Продолжай, целитель, — рычу я, вставая между Амали и полукровкой. Мне не нравится, как он смотрит на нее — восхищенно. Я только что убил человека за меньшее. — Я плачу тебе не за то, чтобы ты анализировал привычки гостей. — Моя левая рука опускается на рукоять одного из моих кинжалов. Я одариваю его невеселой улыбкой. — Если повезет, тебе не придется долго терпеть меня.
Улыбка Энака исчезает.
— Очень хорошо. На самом деле, вы выбрали подходящее время, потому что ты очень болен, хотя такие как ты никогда бы в этом не признались. Эта рана на твоем лице пахнет магией. Ты убил колдуна, ассасин?
— Нет. Это был дракон, и, к сожалению, я его не убил.
Губы Энака недоверчиво кривятся.
— Дракон? Это не похоже на тебя — пытаться шутить.
— Что заставляет тебя думать, что я шучу?
Он пристально смотрит на меня мгновение, затем качает головой.
— Черт. Тебе лучше присесть, чтобы я мог хорошенько рассмотреть эту штуку. И ты тоже, Тигландер. — Он ведет нас к деревянной скамье, привинченной к стене.
Амали бросает на меня понимающий взгляд, когда мы садимся.
Я бросаю свою сумку и оружие, держа мечи в пределах досягаемости.
Я никому в Голкаре не доверяю, даже Энаку.
Целитель достает маленькую баночку и пару щипцов со своего рабочего стола с тщательно расставленными инструментами. Я напрягаюсь, когда он приближается ко мне.
— Не отрубай мне голову, ассасин, я просто беру образец. Одним быстрым, точным движением он вырывает крошечный кусок плоти из моей раны и кладет его в банку, наполненную темно-зеленой жидкостью. Когда образец попадает в жидкость, то светится раскаленным добела белым, прежде чем вернуться к своему первоначальному темно-зеленому цвету.
Энак издает тихий свист.
— Это то, что ты называешь сильной гребаной магией. — Он изучает меня с большой интенсивностью, его темные брови сошлись вместе. Это первый раз, когда вижу Энака в растерянности. Пигментированные полосы на его лице превращаются из темно-красных в фиолетовые.
Я тоже никогда раньше не видел, чтобы такое случалось.
— Обычно я знаю, что лучше не спрашивать тебя о некоторых вещах, ассасин, но мне нужно знать одну вещь.
— Да?
Отметины на лице Энака становятся темно-синими. Являются ли они отражением его эмоций? Возможно, именно поэтому некоторые Иншади никогда не показывают свои лица внешнему миру.
Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом.
— Ты когда-нибудь получал кровь от темного бога?
От темного бога? Я прокручиваю эту фразу в уме, роясь в своих воспоминаниях, чтобы попытаться найти хоть какой-то намек на то, что она может означать.
Это ощущается пугающе близко к чему-то личному, но это не… правильно.
И так трудно сосредоточиться, когда эта гребаная рана чистой агонии обжигает мне щеку.
— Я не понимаю, о чем ты, — говорю наконец, и, несмотря на ужасную боль, мой голос ничего не выдает. — Уточни, целитель.
Рядом со мной Амали неловко ерзает. Она не может скрыть своего беспокойства. Это написано на ее лице. Моя драгоценная. Она слишком хорошо меня знает.
Отметины на лице Энака снова меняют цвет со зловещего темно-синего на красный.
— Ты много знаешь об ионийской мифологии?
— Немного, — говорю я нетерпеливо. — К чему ты клонишь?