– Я никогда тебя не прощу, – говорю с дрожащим от слез голоса, когда он выходит из ванной. Так и простояла, пока он умывался. – Ты стал для меня чужим, в ту же минуту.
Влад еще ниже опускает плечи. Смотрит на меня волком, загнанным в капкан. С перебитой лапой, без возможности освободиться. Не я заманила его в эту ловушку, помощи от меня он не дождется.
– Я люблю тебя, – произносит слова, от которых еще две недели назад сердце сладко екало, а теперь болезненно щемит. Морщусь и отворачиваюсь от него, а Влад настырно повторяет: – Люблю, Ульян.
– Ничего более лицемерного в жизни не слышала, – произношу с нескрываемым отвращением. – Мы опаздываем.
В машине и двух слов друг другу не говорим. Он прекрасно понимает, что любые его оправдания будут звучать нелепо. Мне же, кроме риторических вопросов и обвинений, и сказать нечего. Все стало таким бессмысленным и пустым, что единственное желание – дать уже себе волю и как следует поплакать.
Номера кабинетов, как выясняется, нам нужны разные. Не прощаясь и не глядя в сторону мужа, стучу в нужный и после короткого ответа прохожу. И не вижу того следователя, с которым уже общалась.
В крошечном кабинете стоят четыре стола, рядом с каждым по стулу, отчего проход такой узкий, что с трудом могут разминуться двое взрослых мужчин. Впрочем, эти, судя по объемным животам, едва ли вообще поднимаются в течение дня.
Один стол пустует, и вскоре становится ясно почему: спустя несколько минут допроса в кабинет входит невысокий молодой мужчина, отдает какие-то документы двум коллегам, после чего с пустыми руками занимает последний свободный стол. В целом он единственный из присутствующих, кто вызывает во мне симпатию. Худощавый, розовощекий, с удивительно длинными, тонкими пальцами, какие представляются у профессиональных пианистов, и прилично отросшими курчавыми волосами, с которыми он явно не знает, что делать. Но точно заслуживает нашивку почтовой службы и звание хорошего мальчика.
А я рассказываю все с самого начала. Так попросил старший следователь по делу, многоуважаемый Владимир Владимирович Спирин, проигнорировав мою скромную ремарку о том, что я уже давала показания в письменном виде и с тех пор ровным счетом ничего не изменилось.
– Знаете, Ульяна Дмитриевна, – задумчиво произносит следователь, сцепив пальцы в замок и расположив руки под пузом. – Этот мужчина в черном не дает мне покоя. Мы собрали все фото и видео с мероприятия, как от гостей, так и от профессионалов, которых вы с супругом наняли… и что вы думаете? Никого, подходящего под описание. Ни на заднем плане, ни рядом, ни сбоку. Нигде.
– На что вы намекаете? – невольно хмурюсь. – Что я его выдумала? Как минимум моя сестра и тетя его видели. Может, кто-то еще, я не спрашивала.
– Да-да, они заявили так же. Ваша тетя даже показала фотографию своего второго мужа, уверяя, что они сильно похожи. – К концу фразы на его губах играет насмешливая ухмылка. – И тем не менее его будто и не было. Просматривается каждый уголок, как минимум по одному разу, хотя, конечно, намного больше, мелькает каждый из приглашенных гостей. А его – нет. Никого, кто пришел бы на свадьбу в черной рубашке и черном же костюме. Вы можете как-то прокомментировать это обстоятельство?
– Ничего, кроме групповой галлюцинации, в голову не приходит, – отвечаю иронично.
Сцепляю зубы, пытаясь унять раздражение, но меня бесит в этом мужике абсолютно все. Начиная от несвежей рубашки и заканчивая залысиной на макушке, прикрытой длинными жидкими прядями с височной области. Зачем мужчины вообще так делают? Отвратительно.
Противный мужик хмыкает.
– Вы приехали на одной машине с супругом, верно? – резко меняет тему, а я хмурюсь только сильнее.
– Какое это имеет отношение к делу?
– Прямое. Прошу отвечать на мои вопросы, даже если они кажутся вам незначительными или не относящимися к делу.
– Я имею право не отвечать, – высказываюсь резко и закрываюсь от него так же, как и он от меня, скрещивая ноги в щиколотках и убирая их под стул, на котором сижу.
– Имеете, – слабо кивает и улыбается. – Но какой смысл делать тайну из того, что зафиксировано камерами видеонаблюдения?