Он стоит в дверях, в глазах пляшут отблески пламени.
— Жаль, я не чувствую огонь так, как ты. Но я вижу его отклик. Вижу, как он тянется к тебе. Это завораживает.
В его голосе звучит что-то похожее на зависть. Он подходит ко мне, протягивает руку к камину, и холодный воздух гасит угли, покрывая их коркой льда. Корвин переводит взгляд на меня:
— Я так долго ждал... Стихии так долго спали, так тяжело соглашались показаться. Теперь они начинают пробуждаться.
Я молчу. Он говорит то, что я уже хорошо знаю. Четыре стихии, дремлющие где-то глубоко внутри. Иногда они просыпались — когда я болел и исцелял сам себя, когда замерзал и согревался внутренним огнем, когда Корвин мучил меня. Но я никогда не мог вызвать их по своей воле.
До сегодняшней ночи.
Корвин уходит, а я ещё долго стою у остывшего камина. Внутри меня лёд и пламя сплетаются в странной, причудливой гармонии. И где-то ещё глубже я чувствую другие силы — свежий ветер весны и густую тяжесть осени.
Они ждут. Может, когда я стану достаточно силён, чтобы призвать их. Или достаточно отчаюсь. Но рано или поздно это случится, в этом я уверен.
***
Утренняя тренировка выматывает меня больше обычного. После пробуждения огненной стихии Корвин словно с цепи сорвался — гоняет меня часами, заставляя то создавать ледяные скульптуры, то метать огненные шары. Вообще, он хочет, чтобы я как-то умудрился делать это одновременно.
— Ещё раз, — его голос звучит почти устало. Я в изнеможении опускаюсь на колени, пот заливает глаза. Руки дрожат от напряжения.
— Я не могу, — выдыхаю я. — Мне нужно передохнуть.
— В реальной ситуации у тебя не будет времени на отдых, — в его голосе появляются стальные нотки. — Встань и продолжай.
Я пытаюсь подняться, но ноги подкашиваются. И тут начинается кошмар — стихии выходят из-под контроля. Лёд и огонь, сплетённые внутри меня в шаткой гармонии, вдруг взрываются волной неконтролируемой силы.
Воздух вокруг меня искрит, температура в комнате скачет как безумная. На стенах появляется иней, тут же тающий в языках внезапно вспыхнувшего пламени. Светильники взрываются один за другим, осыпая пол осколками стекла.
— Прекрати! — кричит Корвин, выставляя ледяной щит.
Но я не могу остановиться. Тело, измученное многочасовыми тренировками, отказывается подчиняться. В глазах темнеет, сознание уплывает. Последнее, что я вижу, — как Корвин создаёт вокруг меня ледяную клетку, пытаясь сдержать бушующие стихии.
Прихожу в себя я уже в своей комнате. За окном темно — похоже, я пролежал без сознания несколько часов. Рядом сидит Корвин, делая записи в неизменном блокноте.
— Как интересно, — бормочет он, не замечая, что я очнулся. — Магическая сила растёт, но тело не выдерживает нагрузки. Нужно что-то с этим делать...
Я закрываю глаза, притворяясь спящим. Но успеваю заметить в его взгляде тот особый блеск, который появляется всегда, когда ему в голову приходит новая идея.
И почему-то кажется, что эта идея не сулит мне ничего хорошего.
***
Следующие три дня я не тренируюсь. По правде говоря, я и передвигаюсь-то с трудом, а первые сутки няня одевает и кормит меня, как маленького, потому что мои дрожащие руки не могут даже ложку удержать. Я слышу, как Корвин расхаживает по кабинету, чуть дальше по коридору — шаги, то быстрые, нервные, то медленные, задумчивые. Иногда доносится звон стекла — он что-то смешивает, проводит какие-то эксперименты. Работает ночи напролёт, а потом не выходит к завтраку. За обедом не прекращает писать, что-то высчитывает, с подозрением оглядывая поданные няней блюда.
На четвёртый день он вызывает меня к себе. В кабинете царит не свойственный ему беспорядок. Все поверхности завалены раскрытыми книгами, исписанными листами, непонятными схемами. В воздухе висит тяжёлый запах трав и химикатов.
— Садись, — Корвин указывает на кресло, не отрываясь от изучения какого-то пергамента. На столе — прибор, похожий на астролябию, но с дополнительными кольцами. В центре пульсирует голубоватый кристалл.
Сажусь, стараясь не задеть стопки книг на полу. Одна из них открыта, и я успеваю заметить на странице изображение человеческого тела, испещрённое линиями и символами.
— Я проанализировал твой, хм, срыв, — наконец произносит Корвин, откладывая пергамент. — И пришёл к интересным выводам.
Он берёт со стола прибор, подносит к моей груди. Кристалл вспыхивает ярче, кольца начинают медленно вращаться.
— Видишь? — Корвин хмурится, глядя на показания прибора. — Твоё тело — это сосуд. Сосуд, который должен удерживать силу четырёх стихий. Но сейчас он слишком хрупок.