Ближе к вечеру няня заметалась по дому, тщательно закрывая ставни. Её беспокойство передалось и мне.
Я следовал за ней по пятам, цепляясь за подол её юбки. Потом она подхватила меня на руки. Её пальцы были ледяными, несмотря на жар от многочисленных каминов в доме. По поскрипывающей лестнице мы спустились в подвал. Мне там не нравилось, хотя этот, подземный, этаж был так же хорошо обустроен, как и верхние.
В дальней комнате подвала няня принялась раскладывать одеяла и подушки вокруг большого кристалла, мерцающего тусклым фиолетовым светом. Кристалл был размером с мою голову, неправильной формы, словно его откололи от чего-то большего. По шероховатым, будто изъеденным невидимыми глазу жучками граням то и дело пробегали тени, хотя пара светильников в комнате создавала ровное, хоть и слабое освещение.
Этот кристалл завораживал меня. Обычно он хранился в кабинете Корвина в железной шкатулке, украшенной рунами, и мне строго-настрого запрещалось к нему приближаться. Теперь я знаю — это был кристалл Хаоса, добытый в Искажённых землях, скорее всего, ценой чьей-то жизни. Но тогда он казался мне просто красивой игрушкой, которую почему-то от меня прятали.
Каждые три месяца, перед наступлением ночи Хаоса, няня приносила меня в подвал и укладывала спать рядом с кристаллом. Я не помнил этих ночей — просто засыпал в подвале, а просыпался уже в своей постели. Зато помню, как Корвин бормотал сам себе о глупой трате средств. Сейчас я понимаю, что он имел в виду. Кристаллы Хаоса должны были защищать магов от влияния хаотической магии, а во мне магия оказалась запрятана так глубоко, что хаос на меня просто не действовал. Представляю, как бесился Корвин, когда я спокойно засыпал, а он был вынужден проводить ночь в обнимку с кристаллом.
Но та ночь должна была стать другой. Я не мог объяснить, откуда пришло это ощущение, но оно не подвело.
Внезапно наверху что-то загрохотало. Звук был такой, словно огромная рука схватила дом и встряхнула, как погремушку. С потолка посыпалась побелка, а по стенам пробежала рябь, будто камень на мгновение стал жидким. Няня вздрогнула и крепче прижала меня к себе. Её сердце билось так сильно, что я чувствовал его стук своей спиной.
В следующий миг по лестнице торопливо сбежал Корвин. Его всегда аккуратно причёсанные волосы были растрёпаны, а на лице застыло незнакомое мне выражение. Страх? Нет, скорее азарт. Его глаза лихорадочно блестели, руки подрагивали. Снаружи взвыл ветер — так странно и жутко, будто кто-то кричал на разные голоса. Стены задрожали, а кристалл замерцал ярче.
А я вдруг почувствовал что-то совершенно новое.
Это было похоже на зуд под кожей, но он не был неприятным. Скорее, волнующим. Словно тысячи крошечных искр пробегали по моим венам, заставляя тело содрогаться от восторга и ужаса одновременно. Каждый удар сердца отдавался в ушах громовым раскатом, а воздух вокруг словно сгустился, став похожим на воду.
Я с интересом разглядывал свои руки — по ним растекались причудливые узоры, серебристые, алые, изумрудные, золотистые. А между ними, связывая всё воедино, мерцали фиолетовые нити — цвета самого Хаоса. Наверное, это должно было испугать маленького меня, но вместо страха я чувствовал только восхищение.
"Корвин!" — хотел позвать я, но наставник уже был рядом, его глаза возбуждённо блестели в пульсирующем свете кристалла. Он схватил меня за руку, больно сжал, вглядываясь в узоры, пробегающие по моей коже. "Невероятно, — бормотал Корвин. — Наконец-то... наконец-то получилось...". Затем он достал из кармана маленький блокнот в потёртой кожаной обложке. Его руки дрожали от возбуждения, когда он торопливо делал записи.
Он говорил что-то ещё, обращался ко мне, давал распоряжения перепуганной няне. В моей голове его слова путались и наслаивались друг на друга, как и узоры на моей коже. Я чувствовал, как что-то внутри меня растёт, ширится, рвётся наружу. Тело словно стало проводником для всех стихий разом — я ощущал холод зимы и жар лета, свежесть весны и густую тяжесть осени.
Потом кристалл вспыхнул ослепительно ярко, и я потерял сознание.
Очнулся я уже утром, в своей постели. Солнце пробивалось сквозь морозные узоры на окнах, рисуя на полу причудливые тени. Всё казалось обычным, привычным. А потом я заметил няню, сидевшую рядом. По её щекам текли слёзы. Она была бледнее обычного, под глазами залегли глубокие тени. Должно быть, не спала всю ночь. Когда она заметила, что я очнулся, то порывисто обняла меня, прижав к груди. Её руки дрожали, а из горла вырывались беззвучные рыдания — она не могла говорить с рождения, но сейчас, казалось, эта немота причиняла ей особенную боль.