Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Но вместо магии Осени внутри поднималась магия Весны — она всегда откликалась, когда рядом было что-то живое. Это была самая добрая, самая светлая из всех стихий и, пожалуй, единственная, которая мне нравилась. Может, потому она мне и поддавалась. В ней не было ни обжигающего жара Лета, ни пронизывающего холода Зимы, только мягкое тепло пробуждающейся жизни.
Дубок внезапно встрепенулся, словно от порыва ветра, хотя окна были закрыты. Зелень листвы засияла ярче, на кончиках веток набухли новые почки.
"Нет! — рявкнул Корвин, его лицо исказилось от ярости. — Прекрати немедленно! Ты должен управлять силой смерти, а не жизни!"
Я попытался остановить поток магии, но было поздно. Растение уже тянулось вверх, выпуская новые побеги.
Всё произошло в одно мгновение. Корвин метнулся к камину, схватил щипцы, выхватил тлеющий уголёк. Я даже не успел отшатнуться — он прижался к ноге чуть выше колена, прожигая ткань штанов.
Боль прошила тело, выбивая воздух из лёгких. Запах сгорающей плоти заполнил ноздри. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли чёрные пятна.
В тот момент что-то во мне словно надломилось. Я почувствовал, как внутри поднимается волна чистой, незамутнённой ярости. Она была чёрной, как безлунная ночь, холодной, как могильный камень, и тяжёлой, как осенний туман. Это была магия Осени — но не та благородная сила увядания, о которой говорил Корвин. Это была магия гниения, разложения, конца всего.
Дубок в кадке почернел и рассыпался прахом за считанные секунды. За ним последовала остальная зелень в комнате — цветы на подоконнике, лечебные травы на полках. Листья скручивались и опадали, стебли ссыхались и крошились. Даже деревянные панели на стенах потемнели, словно вмиг состарившись на сотни лет. В воздухе повис тяжёлый запах тлена.
"Вот! — в голосе Корвина звучало торжество. — Вот оно! Наконец-то! Я же говорил — боль лучший учитель!"
Он даже не заметил, что я теряю сознание. Или заметил, но его это не волновало — важен был только результат. Последнее, что я увидел перед тем, как темнота накрыла меня, — лицо няни в дверном проёме. И что-то новое в её глазах. Решимость? Хотя понял я это только через несколько дней, когда она разбудила меня посреди ночи, протянула узелок с вещами и поманила за собой...***
Я смотрю на массивные створки из чёрного металла, украшенные затейливым узором из снежинок. Каждый завиток, каждый острый пик теперь кажется насмешкой надо мной. Когда-то я считал их красивыми. Теперь вижу в них только прутья клетки.
"Добро пожаловать домой, Алекс", — Корвин улыбается, и в его улыбке я вижу предвкушение новых "уроков". Но теперь всё будет иначе. У него появился рычаг давления — мой отец. И он обязательно этим воспользуется.
Я бросаю взгляд на человека, которого едва знаю, но ради которого теперь готов на всё. Его плечи напряжены, я вижу — он готов броситься на защиту сына. Едва заметно качаю головой. Не время для безрассудства.
Один из охранников открывает дверцу кареты. Морозный воздух врывается внутрь, и я чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное и холодное. Магия Осени откликается на мою ненависть, готовая вырваться наружу. Но я подавляю её. Ещё не время. Сейчас нужно быть покорным учеником. Пусть думает, что всё в его руках.
Пусть думает, что победил.
Глава 2. Магия боли
Я сижу в кабинете Корвина, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Старая кожаная обивка поскрипывает при каждом движении. Напротив, за массивным столом из темного дерева, восседает сам хозяин кабинета. Его тонкие губы изогнуты в привычной полуулыбке. На столе перед ним — раскрытая книга в потёртом кожаном переплете и серебряный колокольчик.
— Думаю, нам пора поговорить как взрослым людям, — его голос звучит мягко, почти по-отечески, и от этого становится ещё страшнее. Я знаю эти интонации — именно так он говорит перед особенно жестокими "уроками".
Я молчу. Годы, проведённые в этом доме, научили — любое слово может быть использовано против тебя.
— Ты ведь понимаешь, что я делаю всё только ради тебя? — Корвин откидывается в кресле, его пальцы рассеянно поглаживают корешок книги. — Ты особенный, Алекс. Избранный. Тот, кто может изменить этот мир к лучшему.
Он замолкает, явно ожидая какой-то реакции. Я тоже молчу, усердно изучая морозные узоры на окне за его спиной.
— Посмотри на меня, — в его голосе появляются стальные нотки. Я неохотно перевожу взгляд на его лицо. — Я знаю, о чём ты думаешь. Ты винишь меня за жестокость. За боль, которую тебе пришлось пережить. Но боль — лучший учитель, я говорил это тысячу раз.