— Да, наставник, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокочет от ярости.
— Вот и хорошо, — он улыбается шире. — Давай поговорим о вашем с няней... неразумном поступке.
Я напрягаюсь. Вот оно. То, чего я боялся с момента возвращения.
— Я не стану наказывать старуху, — произносит он будничным тоном, словно речь идет о погоде. — В конце концов, она действовала из лучших побуждений. Глупых, но искренних.
— Спасибо, — слово застревает в горле.
— Но, — он поднимает палец вверх, — если подобное повторится... Что ж, в её возрасте сердце может не выдержать сильного потрясения. Ты ведь понимаешь?
Я киваю, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— И, конечно, твой неожиданно, и так кстати, возникший отец... — Корвин делает паузу, наблюдая за моей реакцией. — Он будет жить. Пока ты будешь стараться.
— Я буду, — говорю я, и это правда. Я буду стараться. Ради них. А ещё ради мести. Похоже, теперь это станет основным смыслом моего существования.
— Вот и славно, — Корвин берет колокольчик и зачем-то звонит. — Завтра начнём занятия. Настоящие занятия.
***
Тренировочный зал залит холодным утренним светом. Корвин стоит у окна, его фигура отбрасывает длинную тень на пол. В руках у него — хрустальный шар размером с кулак. Внутри шара клубится белесый туман.
— Начнём с простого, — говорит он, поворачиваясь ко мне. — Ты должен остудить воздух в шаре. Заморозить его. Это базовое умение для мага Зимы. Мы много раз повторяли, как это делается. Не подведи меня. И себя.
В его голосе я слышу угрозу. Он протягивает мне шар. Стекло прохладное и гладкое наощупь. Я смотрю на клубящийся внутри туман, пытаясь почувствовать холод внутри себя. Ничего.
— Сосредоточься, — Корвин понижает голос, почти шепчет. — Представь, как холод течёт по твоим венам, как он собирается в кончиках пальцев...
Я закрываю глаза, пытаясь следовать его указаниям. Да что толку... Внутри только пустота и страх. Страх за отца, которого я даже не видел с момента возвращения. Страх за няню, которая теперь вздрагивает от каждого шороха.
— Ничего не выходит, — признаюсь я через несколько минут бесплодных попыток.
— Я вижу, — в его голосе слышится разочарование. — Что ж, небольшая мотивация не повредит...
Он достаёт из кармана маленький серебряный свисток и дует в него. Звука нет, но через минуту дверь открывается, и двое охранников вводят моего отца.
Сердце пропускает удар. Отец выглядит осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Но держится он прямо, с достоинством. Корвин кивает охранникам. Один из них достает нож.
— Нет! — кричу я, и что-то внутри меня взрывается.
Холод подступает волной, яростной и неукротимой. Нет, не шар, сначала мои руки покрываются инеем, а потом замерзает и он, туман внутри кристаллизуется.
— Превосходно! — восклицает Корвин. — Я был прав! Страх за близких даже лучше боли!
Я смотрю на замёрзший шар, чувствуя, как внутри растёт что-то тёмное и холодное. Холоднее любого льда.
***
Дни сливаются в бесконечную череду "уроков". Каждое утро я спускаюсь в тренировочный зал, зная, что меня ждёт. Зная, что за мои неудачи будут расплачиваться другие.
Корвин изобретателен в своих методах. Иногда это прямые угрозы — нож у горла отца, "случайно" опрокинутая чашка с кипятком рядом с няней. Иногда он использует артефакты "уха" — заставляет меня слушать крики отца из подвала.
И я учусь. О, как я учусь!
Лёд теперь вполне послушен моей воле. Я могу заморозить чашку воды взглядом, могу создать изморозь на решётке камина, могу вызвать метель в закрытой комнате. Каждый успех вызывает у Корвина восторг учёного, обнаружившего подтверждение своей теории.
Но ценой этих успехов становится моя душа. С каждым днём я чувствую, как что-то умирает внутри. Что-то важное, человеческое. Его место занимает холод — не тот, которым я теперь управляю, а другой. Ледяная ненависть.
Я ненавижу Корвина. Ненавижу его улыбку, его мягкий голос, его "это для твоего же блага". Ненавижу его помощников, которые равнодушно исполняют его приказы. Ненавижу себя — за то, что не могу ничего изменить.
Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, я захожу на кухню. Няня готовит ужин, её руки дрожат, когда она нарезает овощи. Заметив меня, она улыбается — криво, через силу, но улыбается.
Сажусь за стол, наблюдая за её движениями.
— Прости, — шепчу я. Она оборачивается, качает головой, прижимает руку к сердцу — наш старый знак, означающий "я люблю тебя".