Я не гонюсь за ним.
Слишком много вопросов осталось без ответа. И отчасти мне даже страшно задавать их. Я знаю, почему солгала, но не знаю, почему это сделал он. Это меня он раздавил шесть лет назад. Я была единственной, кто мог все потерять. Но все же он лгал точно так же, как и я, и я не знаю, что это значит. Даже не представляю, кто мы друг для друга. Не знаю, что я для него значу, если вообще что-то значу.
Я только знаю, какой беспорядок устроила прошлым вечером.
Мои братья могли убить его, и, возможно, именно этого я и хотела, когда кричала на него во все горло. Я была в ярости — он сказал множество лживых слов, так же, как и я, и во множество лживых слов я поверила, хотя никто никогда не произносил их в слух. Я думала, он хочет сохранить меня в секрете. Думала, он держит меня за идиотку. Я много о чем думала, но после всего, что сказал Лэти сегодня утром… теперь я вообще не могу думать.
Все, что могу делать, это просто вести машину.
Потому что даже если бы я захотела встретиться с Шоном, никто не знает, где он. Роуэн привезла Лэти в дом моих родителей сегодня утром, и перед моим отъездом сказала, что никто не видел его со вчерашнего вечера. Шон сбежал, как только ребята вернулись домой, и теперь не отвечает на звонки.
Я подумала, не позвонить ли ему, чтобы узнать, ответит ли он мне, но что-то удержало мои пальцы подальше от его номера. Может быть, смущение. Возможно, гордость или страх. Или, может быть, все это вместе — шесть лет и три месяца сдерживаемых эмоций, которые заставляли меня чувствовать себя более уязвимой, чем когда-либо.
Он действительно побежал за мной, как сказала мама? Имел ли он в виду то, что сказал на крыше в ночь вечеринки Вэна? С опущенными очками и ветром в волосах, я хочу верить в это.
Но только когда я вижу его машину, припаркованную на моей подъездной дорожке, маленькая часть меня начинает верить по-настоящему.
Въезжаю на подъездную дорожку и паркую серебристый Chrysler рядом с черным Mitsubishi Galant Шона. Надежда вспыхивает в моей груди как пламя, угрожающее сжечь меня заживо. Я подавляю огонь, напоминая себе, что это всего лишь пустая машина. Возможно он здесь, чтобы устроить мне разнос за публичное унижение или чтобы вышвырнуть меня из группы.
Словно в оцепенении собираю свои вещи с заднего сиденья машины и несу их к себе домой, наполовину ожидая увидеть его в своей незапертой комнате. Когда обнаруживаю, что комната пуста, бросаю вещи в углу и отваживаюсь войти в дом старой леди, принимая ее теплый прием и небрежно спрашивая, не заходил ли ко мне сегодня мальчик. Но, по-видимому, единственным мальчиком, которого она видела сегодня, был соседский мальчик Джимми, который врезался на велосипеде в ее почтовый ящик, потому что пытался удержать поводок своего лабрадора во время езды, и слава богу, Джимми был в шлеме, потому что мог умереть на ее лужайке, и он сломал ее почтовый ящик, но его родители заставили его прийти извиниться и починить его, и она хотела бы знать, нашел ли кто-нибудь эту чертову собаку…
Нервно подергивая пальцами ног в ботинках, я выхожу из комнаты и, наконец, из дома, а старуха все еще разговаривает сама с собой где-то в гостиной. Проскальзываю обратно в гараж, поднимаюсь по лестнице и возвращаюсь на чердак в свою комнату, где осталось проверить только одно единственное место.
Стоя у окна, я смотрю на Шона, который сидит на моей крыше, вытянув длинные ноги на черепице, и смотрит в никуда. Он в той же одежде, что и вчера: красивой черной рубашке на пуговицах и черных джинсах. Ночь словно прилипла к нему, оберегая его темную фигуру от золотистого солнечного света, льющегося на остальную часть крыши.
Он недосягаем, и даже когда я открываю окно, его сосредоточенность остается неизменной. Сижу рядом с ним в тишине, не зная, что сказать, почувствовать или сделать. Прошлой ночью он мог пойти куда угодно, в радиусе одной мили от его квартиры должно быть не меньше дюжины фанаток, но он здесь, на моей крыше, за пределами моей комнаты, где его никто не найдет, кроме меня.
Поворачиваю голову в его сторону, но как будто меня здесь вовсе нет. Он даже не смотрит на меня. Его зеленые глаза устремлены куда-то вдаль, и я не уверена, что действительно нашла его.
В конце концов отвожу взгляд, и мы вместе смотрим на одно и то же пятно на залитом солнцем горизонте — я, обхватив руками колени, он, прижав ладони к крыше по бокам. Когда Шон наконец говорит, даже солнце сияет за облаком, которое проносится по небу.
— Я всю ночь думал, что тебе сказать. — Его голос хриплый, еле слышен, и от этого у меня сводит живот.