Я ударяю его пистолетом по щеке. — Capisci?
Он медленно кивает, и я отступаю от него, наклоняя голову из стороны в сторону, тем самым, разминая затекшую шею. — Хорошо поговорили. Скоро увидимся.
Я имел в виду каждое гребаное слово. Лео — ходячий труп. Я устал играть в любезность, особенно с человеком, который заживо похоронил мою маленькую ворону и оставил ее задыхаться.
Трех дней ей достаточно, чтобы задохнуться десятки раз.
И все, что я могу сделать, это угрожать, принуждать и молиться, чтобы этого было достаточно, чтобы вернуть ее.
Нам.
Мне.
Но приятно хотя бы что-то сделать. Что-то большее, чем бродить по ее гребаным апартаментам с Доменико и Данте.
Я твой. И я чертовски устал притворяться, что это не так.
Слова, которые я сказал ей в нашем тайном месте, в которое даже не могу войти, не теперь, когда знаю, что ее там нет. Когда она вернется ко мне — и это будет «когда», а не «если», — она будет в ярости от состояния дома после того, как я закончил вымещать на нем свою злость.
Я с нетерпением жду ее гнева. Чтобы дразнить ее тело пальцами, губами, пока моя маленькая ворона не станет мягкой и удовлетворенной подо мной, с раскрасневшимися щечками и тугой, налившейся киской, которая будет соответствовать этому, после того, как я выебу из нее ее чертовски возбуждающий характер.
Я устал притворяться перед кем бы то ни было, что она не та, кто мне нужен.
Что она не та, кого я всегда хотел.
Джованни
— Катарина.
Ее грудь поднимается и опускается, глубокий, хриплый кашель сотрясает ее тело, пока я наблюдаю.
Я ничего не делал, только наблюдал за ней в течение нескольких часов с тех пор, как она рассказала мне о своих травмах. Ища ложь, любой признак того, что она преувеличивает.
Она не отвечает на мой шипящий призыв, и что-то сжимается у меня в груди. — Корво.
Черт.
Черт.
— Катарина, — рявкаю я. — Вставай, мать твою.
Медленно её голова поворачивается ко мне. Глаза едва-едва приоткрываются. — Джио.
Моя голова поворачивается к двери, что-то переворачивается в моей груди от тихого, хриплого шепота.
Она лжет. Точно лжет.
Но если она не...
Я поворачиваю голову в ее сторону, когда она что-то бормочет. — Что?
Ее пальцы сжимаются, и я напрягаюсь, натягивая цепочку, чтобы услышать ее, мысли роятся в моей собственной голове, когда я наклоняюсь, чтобы послушать.
— Р...оза.
Мое сердце замирает в груди от невнятного слова, которое я ждал услышать из ее уст все то время, что мы были заперты здесь, в компании только друг друга. — Что ты сказала?
Потрескавшиеся губы приоткрываются, и я пытаюсь вытянуть пальцы, чтобы дотянуться до сваленных в кучу бутылок с водой, но они слишком далеко.
— Ради всего святого, Кэт. Где Роза?
Она сглатывает, и это звучит чертовски болезненно. Нелепое, иррациональное чувство вины опускается низко и тяжело в моем животе, когда глубокие карие глаза Кэт смотрят куда-то поверх моего плеча. — Роза... она...,
Все мое тело замирает. — Роза. Роза — она что?
Но ее глаза снова закрываются. В отчаянии я дергаю головой между ней и дверью.
За последние четыре дня я впервые был так близок к тому, чтобы услышать что-либо о своей сестре. Это то, чего я ждал. Был готов ждать столько, сколько, черт возьми, потребуется, чтобы получить какие-то ответы от женщины, лежащей передо мной.
Но если она права… если она умирает...
Я взвешиваю потенциальные последствия того, что собираюсь сделать.
И я принимаю решение.
— Лео. — Я выкрикиваю его имя, звук эхом отражается от стен. — Иди сюда!
Проходит минута, шестьдесят секунд, пока я наблюдаю за крошечным движением ее груди, прежде чем дверь открывается со скрежетом ржавых петель.
Появляется лицо в маске, и я машу рукой Джонно. — Мы закончили. Бери ключи сейчас же.
Лицо исчезает, и дверной проем заполняет Лео. Он сжимает в руке маску. Лицо моего силовика искажается, когда он смотрит на Катарину. — Она тебе рассказала?
— Пока нет, — мрачно отвечаю я. — Но она собиралась и сделает это. Я ничего не узнаю, если она, блядь, мертва, Лео.