Мои плечи напрягаются, когда она поворачивается ко мне. Карие глаза вглядываются в моё лицо.
Я жду.
А потом она тянется за мочалкой. Берет бутылочку у меня из рук, выдавливает немного пахнущей ванилью жидкости на воздушную ткань, прежде чем подойти ближе ко мне.
Ее губы растягиваются в легкой улыбке. — Ты немного испачкался, В'Ареццо.
Снова В'Ареццо.
Но на этот раз в ее голосе слышится что-то мягкое, и я задерживаю дыхание, пока она моет меня. Медленно, мучительно, пока я не теряю терпение, вырываю мочалку у нее из рук и не меняюсь с ней местами. А потом я мою ее, заставляя смеяться щекочущими поглаживаниями и нежными прикосновениями, пока она не обвивает меня ногами, поддаваясь моим уговорам, мои руки сжимают ее задницу, когда я прижимаю ее к стеклу и снова погружаюсь в нее. Наши лбы прижимаются друг к другу, дыхание смешивается в насыщенном паром воздухе, когда мир вокруг нас исчезает.
На этот раз никаких споров. Только ощущение ее рук вокруг меня, ее губ на моих.
И я понимаю, что независимо от того, что произойдет и сколько времени я проведу с ней… этого никогда не будет достаточно.
Только когда она лежит рядом со мной в своей постели, несколько часов спустя, ее дыхание прерывистое, и мы оба смотрим в потолок, я даю волю жгущему меня вопросу.
— Ты можешь сказать мне, что случилось?
Я чувствую, как она поворачивает голову в мою сторону, но не отрываю взгляда от белых завитков штукатурки над моей головой, которые в темноте кажутся грязно-серыми.
— Сказать тебе что? — Несмотря на ее слова, в ее голосе нет замешательства. Только усталость, которая простирается далеко за пределы того, что мы сделали сегодня вечером.
Я перевожу дыхание. — Что бы ты ни скрывала от меня, Кэт. Что бы это ни было. Ты можешь сказать мне.
Пока я жду, ее дыхание сбивается, прерывистое и резкое.
Может быть, она мне соврет. Это было бы ответом само по себе.
Но она этого не делает, ее голос ясен, когда она наконец отвечает после нескольких минут молчания.
— Пока нет, Данте.
Я сжимаю губы. Я хочу надавить. Хочу перевернуться и притянуть ее к себе, встряхнуть за ее гребаные плечи и потребовать, чтобы она рассказала мне.
Умолять ее разделить любое бремя, которое лежит на ее плечах, чтобы я мог помочь ей нести его.
Но я знаю, что она этого не сделает. Она только снова отвернется от меня.
Итак, я стараюсь говорить просто. Ее слова… по крайней мере, это признание. Что-то есть, как я и думал неделями. — Но ты сделаешь это?
И я чувствую ее колебания. — Да. Только… не сейчас.
Я выпускаю дыхание, которое сдерживаю, на волю. — Хорошо.
Я подбираюсь все ближе. Мне кажется достаточной победой то, что, несмотря на мои внутренние протесты и на мой обычно дерьмовый режим сна, который все еще на «пятьдесят оттенков хреновее» благодаря Джованни Фаско и его дерьмовой тактике допроса, мне удается заснуть, крепко обняв ее.
Остаток ночи я не шевелюсь.
Катарина
На следующее утро мне требуется гораздо больше времени, чем следовало бы, чтобы выскользнуть из объятий Данте В'Ареццо.
Поворачиваясь, прежде чем выйти из спальни, я замечаю его взъерошенные волосы, и то, как ресницы отбрасывают тени на щеки благодаря солнечным лучам, которые я вижу сквозь жалюзи. Его грудь поднимается и опускается в устойчивом ритме, одна рука засунута под подушку, а другая… недавно обвивалась вокруг меня. И так продолжалось всю ночь, каждый раз, когда я резко открывала глаза.
Убежище от кошмаров, которые преследовали меня во сне.
Мы оба проспали дольше, чем следовало бы. Но мне потребовалось немало времени, чтобы заснуть, даже после четырёх раундов охренительного секса.
Как оказалось, чувство вины куда сильнее усталости.
Что бы это ни было, ты можешь сказать мне.
И мне приходится отвернуться от спящего мужчины в моей постели. На случай, если у меня возникнет безумное желание разбудить его, выболтать секреты, которые обрекли бы нас обоих. Я уже сражалась в этой битве прошлой ночью, в темноте, когда его вопрос стоял между нами. Не уверена, что у меня хватит сил снова бороться с этим.
Доменико уже расхаживает по моей кухне, когда я захожу, завязывая пояс халата узлом, прежде чем потянуться за одной из дымящихся чашек кофе на столе. Он выглядит свежим, как гребаная маргаритка, в своей черной рубашке и брюках, своей неофициальной униформе. Его коротко подстриженные волосы выглядят влажными, как после недавнего душа, и я отказываюсь от словесных похвал в пользу столь необходимого кофеина.