— Думаю, что нет.
— Эй. — Мой голос звучит неожиданно резко, и фигуры на мгновение поворачиваются ко мне. Я чувствую их взгляды на своем лице, прежде чем они поворачиваются, уходят и хлопают за собой дверью.
Нахмурившись, я наблюдаю, как Кэт прерывисто дышит. Бутылка с водой кажется тяжёлой в руках, я нащупываю пломбу, прежде чем вскрыть её и сделать глоток.
Ставлю бутылку рядом с собой и жду.
Катарина медленно движется к своей бутылке, ее пальцы тянутся к ней, когда короткая цепочка затягивается вокруг ее ноги. Ее пальцы касаются ее, но она ругается, когда она откатывается немного дальше, в сторону от нее. — Гребаные мудаки.
Я отвожу взгляд, поднимаю свою бутылку и снова откручиваю крышку. Пластик хрустит под пальцами, и звук глотков кажется оглушающим в этом тесном помещении. Оставив немного на потом, я с шумом облизываю губы, и наши взгляды встречаются.
Её глаза сужаются, но она ничего не говорит, просто возвращается на своё место у стены, вытягивая ноги перед собой.
— Где Роза, Катарина? — Я взбалтываю остатки воды в бутылке. — Расскажи мне, и, возможно, это даст мне повод поделиться.
Она поджимает губы. — Спасибо за предложение. Но я не хочу пить.
Я пристально смотрю на нее, боль пронзает мою грудь. — Она мертва. Если ты скажешь мне, где она, это ничего не изменит. Ты настолько, блядь, предана своему ебаному кузену, что даже не скажешь мне, где она похоронена?
Катарина Корво свирепо смотрит на меня в ответ. — Ты ни хрена обо мне не знаешь, Джио. Нет ничего, чего бы я не сделала для людей, которые мне небезразличны.
Мой лающий смех резкий, с примесью гнева. — Ясно. С таким же успехом ты можешь сказать мне, поскольку мы, вероятно, здесь умрем.
Но она ничего не говорит. Я беру бутылку с водой, допиваю остатки и отбрасываю смятый пластик в сторону. — Поступай как знаешь.
Эта сука ничего от меня не заслуживает.
Тем более чувства вины, которое я с трудом давлю где-то глубоко внутри.
Она убила мою сестру.
И Маттео, этот кусок дерьма… Я даже не могу говорить о том, что он сделал с Николеттой, с моей застенчивой старшей сестрой, которая предпочитала свои книги политике, которая управляет нашей жизнью. Но воспоминания жалят сами по себе.
Я не могу убежать от них, образы врезаются мне в глаза каждый раз, когда я пытаюсь их закрыть.
И это все, что мне нужно — выдержать ее взгляд, позволить ей увидеть ненависть к ее семье, которая подпитывает меня, пока ее ресницы не захлопнутся, отгораживаясь от меня.
Интересно, что видит Катарина Корво, когда закрывает глаза.
Если она спит спокойно, или если образы такие же жестокие, как мои собственные.
И пока я наблюдаю, как она медленно соскальзывает в беспамятство, ее тело даже сейчас меняется, морщины углубляются на гладкой коже ее лба… Интересно, почему я чувствую себя таким обеспокоенным из-за того, что не знаю ответа.
Доменико
Я жду за дверью кабинета Джозефа Корво, стиснув зубы и скрестив руки на груди, пока он не позовет меня.
Отец Катарины наблюдает за мной, когда я останавливаюсь перед его столом. Он не приглашает меня сесть.
— Где она, Росси?
Он не выебывается. Не то чтобы я ожидал от него этого, после того, как он обрывал мой телефон, требуя поговорить с его дочерью последние три гребаных дня. Когда я открываю рот, он поднимает руку. Его глаза впиваются в мои.
— Соври мне еще раз, и я перережу тебе горло.
Мы наблюдаем друг за другом. Его спокойный тон — напоминание о том, что какую бы роль он ни играл в жизни Катарины, передо мной capo dei capi. Лидер американо-итальянской мафии не добился бы того, кем он является сегодня, принимая дерьмовые оправдания.
Я сохраняю невозмутимое выражение лица. — Она все еще сердится, сэр. Я пытался поговорить с ней, но Катарина упряма. Как вы знаете.
Рискованно, но когда Джозеф Корво смотрит на меня, я стараюсь дышать ровно. Ожидая, что топор опустится, так или иначе.
Наконец он вздыхает. — Знаешь, быть отцом дочери это трудно.
Я не двигаюсь, не реагирую на слова. Джозеф наклоняется вперед, и я встречаюсь с ним взглядом.
— Скажи ей, что она может устраивать свою маленькую истерику, — мягко говорит он. — Но если она не появится на моей свадьбе, следующий брак, который я устрою, будет ее.
Словам требуется мгновение, чтобы просочиться наружу, но когда они это делают, они врезаются мне в живот, как пули. — Сэр?