— Мне бы этого хотелось.
Я улыбаюсь ему и киваю, прежде чем идти дальше. Я ловлю взгляд Люка, который сидит рядом со своим отцом в конце прохода, на несколько рядов дальше от переднего ряда. Он подмигивает, прежде чем отвернуться, и я оцениваю расположение мест вокруг него.
Интересно. Конечно, они посадили бы капо, наследников, в тот же ряд. Все остальное могло быть воспринято как оскорбление. Отец Данте сидит рядом с Полом Морелли, слегка нахмурившись, когда он слушает, что бормочет другой мужчина. Данте смотрит прямо перед собой, стиснув зубы.
А через несколько мест от него… — Джио.
Один.
Даже пространство вокруг него подчеркивает это, как будто он… прокаженный.
Мой взгляд скользит по Сальваторе Азанте и Стефано в конце, и моя собственная челюсть сжимается. В моем сознании вспыхивает лицо Фрэнки Косты.
Сальваторе Азанте чертовски за многое придется ответить. Стефано выглядит напряженным, его руки скрещены на груди, когда он молча сидит рядом со своим отцом.
Голова Джио внезапно поворачивается, наши взгляды встречаются.
Он выглядит так, словно это последнее место, где он хотел бы быть, и я его не виню. Однако отсутствие одного из старших Фаско на мероприятии только привлекло бы нежелательное внимание.
Я наклоняю голову в знак приветствия, и, к моему удивлению, он делает то же самое, прежде чем отвернуться.
Я продолжаю двигаться, протискиваясь мимо Люка, чтобы подойти к первой скамье перед замысловато украшенным алтарем. Окаменевший билетер нервно указывает направо. — Сюда, пожалуйста, к семье жениха.
Замирая, я смотрю вниз, на скамью. У моего отца мало прямых родственников, его родители умерли, и он единственный ребенок.
Но я не буду сидеть здесь одна. К сожалению.
Губы Маттео кривятся, когда он поворачивает ко мне голову, его рука вытянута вдоль спинки скамьи, на которую мне нужно сесть. — Cugina. Какая ты хорошенькая.
— Маттео, — холодно говорю я. — Я удивлена видеть тебя здесь. Троюродные братья сидят несколькими рядами дальше, я полагаю. Не стесняйся пересесть на соответствующее место.
Я, не дрогнув, сажусь на свое место, и чей-то палец касается моего обнаженного плеча. Он издает лающий смешок с нотками раздражения. — Всегда такая резкая, Катарина. Любой бы подумал, что я тебе не нравлюсь.
— Давала ли я им какие-либо основания так думать? Я немедленно исправлю это.
Палец опускается. Он фыркает. — Возможно, ты пожалеешь об этих словах, кузина.
— Из всех моих сожалений, — бормочу я. Мой голос холоден как лед. — То, что ты точно знаешь, что я чувствую к тебе, не входит в их число, Маттео. Прикоснись ко мне еще раз, и я пущу кровь.
Его рука напрягается у меня за спиной. — В церкви? Святотатство. Ты бы выцарапала мне глаза своими острыми ногтями, или острие ножа заканчивается твоим так называемым остроумием?
Я медленно скрещиваю ноги. Подол моего платья приподнимается, показывая изящные кремовые туфли на каблуках, которые я заказала на сегодня. И изящные смертоносные лезвия, прикрепленные к ним, любезно предоставлены Лучиано Морелли. — Я рада использовать любое оружие, которое ты предпочитаешь. Но я больше склоняюсь к кинжалам, как ты, возможно, слышал.
Его рука соскальзывает. — Ты скоро получишь по заслугам, Катарина. Я с нетерпением жду этого.
В его голосе нет пустой угрозы. Я не отвечаю, мой взгляд устремлен вперед, пока суматоха слева от меня не заставляет меня обернуться.
Темноволосый мужчина, одетый в элегантный темно-синий пиджак с серым жилетом под ним, спорит с билетером, и я начинаю улыбаться.
Серые глаза встречаются с моими, полные печального извинения, когда он отмахивается от парня. Извинение медленно превращается в глубокий, обжигающий жар, который я почти чувствую, когда он касается моего платья, моей обнаженной кожи. — Прости, я опоздал, Корво.
— Сэр, — отчаянно пытается вмешаться билетер. — Боюсь, это только для семьи,
Я встаю, готовая подвинуться и освободить место, но Дом проходит мимо меня, бормоча извинения, задевая мое платье, оставляя за собой огненный след.
Я сильно прикусываю губу, чтобы скрыть свое веселье, когда он устраивается на небольшом пространстве между Маттео и мной. Маттео раздраженно ворчит, когда его заставляют отодвинуться или на него сядут, но ничего не говорит, пристально глядя на Дома.
Это заставляет меня задуматься, что именно было сказано во время их последней… дискуссии.
— Вот, — ровно говорит Дом. Его рука заменяет руку Маттео, когда он смотрит на взволнованного билетера. — Видишь? Я же говорил тебе, что я был ее плюс один.