— Это явно гребаное исключение, — огрызаюсь я ему в ответ. — Он наследник Фаско. Капо этого бы не допустили, и ты, блядь, это знаешь.
— Жаль, что их здесь нет, — почти поет он. — Если ты не собираешься подыгрывать мне, кузина, тогда уходи. Ты портишь атмосферу.
Ремень разворачивается, врезаясь Джио в живот. Низкое ворчание вырывается, когда ремень соединяется, оставляя на его коже рельефный красный рубец.
У меня перехватывает дыхание, когда он замахивается. — Хватит.
Но ремень снова врезается в него.
И еще раз.
Джованни
Сознание возвращается медленно, и, чёрт возьми, как бы мне хотелось, чтобы оно возвращалось ещё медленнее.
С осознанием приходит боль.
Тупая. Острая. Повсюду. Расходится волнами: по голове, по запястьям, по лёгким.
Я надеялся, что они прикончат меня быстро. Но, похоже, мне просто не повезло.
Комната перед глазами расплывается, как в тумане, когда я с трудом приоткрываю глаза.
Моргание не помогает, и я снова их закрываю.
Я иду, Никки.
Минута.
Час.
Я не уверен, сколько проходит времени, прежде чем линия огня проходит поперек моего живота.
Стон, вырывающийся из моего горла, звучит так, словно я подарил им победу.
Им. Ему. Маттео.
На этот раз я заставляю себя остаться. Чтобы снова не ускользнуть. Я наваливаюсь на боль, наваливаюсь на нее настолько, что, когда яростный рев разносится по комнате, я слышу его.
И я знаю, что у меня галлюцинации. Потому что она никак не могла быть здесь.
Пожалуйста, боже, не дай ей быть здесь.
Но мои безмолвные молитвы обречены, потому что я снова слышу ее. И на этот раз я открываю глаза одним гребаным усилием воли, сморгиваю слезы, застилающие зрение, и ищу ее.
Она противостоит Маттео через стол, черты ее лица искажены яростью, которой я никогда не видел на ее лице.
Сухие, потрескавшиеся губы шевелятся. Рассматриваю ее очертания в тщетной надежде, что у меня галлюцинации.
Катарина.
Но из моего голоса не доносится ни звука, даже когда я пытаюсь сглотнуть. Пробую еще раз.
И она все еще смотрит на эту пизду. Лицом к лицу, их голоса звенят, а я пытаюсь расслышать хоть что-то сквозь гул в ушах.
Он чуть ослабевает, когда я смотрю на неё. Думаю, какого чёрта она здесь, молю, чтобы она ушла.
Ее слова проникают в меня, сильные и уверенные, и я не уверен, что когда-либо чувствовал что-то подобное. Даже когда она борется.
Ради меня.
— Тогда скажи мне, чего ты хочешь, — рявкает она. — Что ты согласишься получить в обмен на справедливое возмещение, Маттео. Выкладывай.
Я не отвожу от нее взгляда, когда дыхание Маттео касается моего лица. Ее глаза, такого глубокого каштанового оттенка, темнее, чем я их когда — либо видел, ее глаза встречаются с моими, когда он смеется, его палец впивается в мою щеку.
Я не могу оторвать взгляда, даже когда маслянистый голос Маттео доносится до моего уха.
— О чем же мне просить, Фаско? Великая и могущественная Катарина Корво оказывает мне милость.
Я открываю рот, чтобы умолять ее, умолять, я не знаю, потому что раздается голос Маттео, полный злобы и восторга.
— Знаю!
Он почти кричит это, как будто мы в школе, а он, блядь, любимчик учителя.
А затем его голос понижается. — Я думаю, что обмен, был бы уместен.
Обмен.
Мне с трудом удается отвести от нее взгляд. Но я делаю это, поворачиваю к нему голову.
Когда он берет что-то со стола и машет этим в ее сторону.
— Займи его место, — вкрадчиво говорит он. — И я позволю тебе забрать его.
Мои мысли путаются, когда я смотрю на кожу. Толстая серебряная пряжка, которой он щелкает в воздухе, ухмыляясь.
Ремень.
Нет.
У меня в голове шумит.
Нет.
Лица поворачиваются ко мне.
Это вообще не у меня в голове.
Катарина
Займи его место, и я позволю тебе забрать его.
Треск, когда он щелкает ремнем, эхом разносится в воздухе, резкий и громкий.
И Джио…
Джио начинает сопротивляться.
Его руки бесполезно тянутся к цепи, удерживающей его в вертикальном положении. — Нет.
Он не смотрит на Маттео. Его глаза сосредоточены исключительно на мне, когда он снова выплевывает это слово, капли крови разбрызгиваются по белой рубашке Маттео. — Нет.